Церковный календарь
Новости


2019-08-20 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 2-е (1976)
2019-08-20 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 1-е (1976)
2019-08-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Собесѣдованіе о Псалмахъ (1899)
2019-08-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Предисловіе къ бесѣдамъ на Псалмы (1899)
2019-08-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣда о Давидѣ царѣ и Павлѣ апостолѣ (1899)
2019-08-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣда, сказанная въ великую седмицу (1899)
2019-08-19 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 23-я (1922)
2019-08-19 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 22-я (1922)
2019-08-19 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 3-й. Глава 10-я (1924)
2019-08-19 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 3-й. Глава 9-я (1924)
2019-08-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 21-я (1922)
2019-08-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 20-я (1922)
2019-08-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 19-я (1922)
2019-08-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 18-я (1922)
2019-08-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 17-я (1922)
2019-08-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 16-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 20 августа 2019 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 10.
Церковная письменность

Свщмуч. Ѳеодоръ (Поздѣевскій), архіеп. Волоколамскій († 1937 г.)
СМЫСЛЪ ХРИСТІАНСКАГО ПОДВИГА.
Изъ чтеній по Пастырскому богословію. (Сергіевъ Посадъ, 1911).

Значеніе искушеній Господа отъ діавола для пастыря Церкви.

Общій смыслъ искушеній Господа діаволомъ въ пустынѣ, какъ мы уже старались разсмотрѣть это, сводится къ тому, что діаволъ хотѣлъ поставить Господа на ложный путь Его мессіанскаго служенія, подмѣнивъ и исказивъ тѣ начала, которыми должно было совершаться спасеніе человѣчества и созиданіе Царства Божія. Внутренняя, психологическая сторона искушеній сводилась, какъ мы опять говорили, къ попыткѣ діавола лишить Господа совершенства духовной свободы искаженіемъ во внутреннемъ мірѣ Его личности нормы Его отношеній къ тѣлу и его потребностямъ, къ внѣшнему міру и къ собственному Я. И для аскетики, и для пастырскаго богословія искушенія Господа по ихъ общему смыслу и психологической природѣ имѣютъ принципіальное значеніе, уясняя для первой тайну борьбы и подвига, какъ необходимаго элемента нравственной жизни человѣка и самое направленіе и характеръ этой борьбы въ ея типическихъ чертахъ, а для втораго опредѣляютъ, какъ самую природу пастырскаго служенія, такъ и тѣ законы, которые опредѣляютъ путь пастырства въ осуществленіи его идеальной задачи. Если Господь Іисусъ Христосъ, по слову Апостола, былъ искушенъ по-всячески, чтобы искушаемымъ помощи, то, конечно, и пастырю Церкви Христовой, какъ продолжателю дѣла Христова, надлежитъ то же самое и, разумѣется, съ тѣмъ же концомъ искушеній, какой имѣли искушенія Господа, т. е. съ побѣдой ихъ. И въ пониманіи задачи вообще христіанской жизни и ея характера, и въ пониманіи задачи прямого своего дѣла и служенія пастырь долженъ исходить изъ глубокаго пониманія той ко/с. 158/ренной противоположности, которая кроется въ природѣ жизни падшаго, грѣховнаго человѣка, сравнительно съ природой жизни человѣка по идеалу нравственнаго христанскаго совершенства.

Если жизнь первозданнаго — идеальнаго человѣка можно опредѣлить, какъ жизнь на началахъ духа по закону богоподобнаго ума, то жизнь падшаго человѣка можно опредѣлять, какъ жизнь преимущественно на началахъ плоти по закону самоутвержденія и чисто механической зависимости и подчиненія физическому міру. Если раскрыть внутреннюю природу и сущность этой послѣдней жизни, то она опредѣлится, какъ искаженіе человѣкомъ нормы своей жизни по тѣмъ отношеніямъ или сторонамъ, кои типически выражены въ искушеніяхъ Христа діаволомъ.

Въ падшемъ человѣкѣ, живущемъ по указанному закону, можно констатировать наличность этихъ искаженій нормы въ слѣдующихъ 3-хъ отношеніяхъ: 1) къ тѣлу, въ смыслѣ подчиненія ему (господства плотской похоти) и его потребностямъ своихъ духовныхъ силъ; 2) къ внѣшнему міру, который возобладалъ надъ человѣкомъ, сдѣлалъ его своимъ рабомъ и впуталъ его, какъ звено и вещь, въ цѣпь механической зависимости и законности въ ходѣ своихъ явленій жизни; 3) самоутвержденіе, въ смыслѣ преувеличеннаго пониманія своего значенія и своей личности .

Теперь и понятно, что борьба каждаго человѣка за нравственное совершенствованіе должна направляться къ этимъ тремъ пунктамъ борьбы за свободу духа человѣческаго въ указанныхъ отношеніяхъ, при чемъ побѣда его и выразитъ возвращеніе той нормы жизни, которая была до грѣхопаденія человѣка. Понятно, почему искушенія діаволомъ Христа Спасителя велись въ этихъ же 3-хъ направленіяхъ: — они составляютъ законъ грѣховной человѣческой жизни, тяготѣющій (законъ) неизбѣжно надъ всѣми; діаволъ хотѣлъ Христа подчинить этому общему закону грѣховной жизни и тѣмъ самымъ въ корнѣ разстроить все Его дѣло.

Понятно, почему и борьба каждаго человѣка за свою «первобытную доброту» направляется сюда же и выражается въ указанныхъ типахъ по преимуществу: отреченіе 1) отъ внѣшняго міра (нищета и нестяжательность); 2) отреченіе отъ похоти тѣла — (постъ и бдѣніе); 3) отреченіе отъ лич/с. 159/ной воли и мудрованія (смиреніе — въ противоположность тщеславію и гордости).

И пастырь долженъ помнить и уразумѣвать все это, какъ въ приложеніи къ себѣ, такъ и въ приложеніи къ тѣмъ, кого онъ призванъ спасать.

Тѣ же самыя искушенія, которыя претерпѣлъ Господь І. Христосъ отъ діавола и духовною Своей силою отвергъ и побѣдилъ, приражаются и къ пастырю, такъ какъ, вѣдь, онъ, какъ мы сказали, является продолжателемъ дѣла Христова по устроенію его Царства на землѣ, а, слѣдовательно, разрушительная сила грѣха и діавола неизбѣжно должна направляться къ тому, къ чему она такъ характерно свелась въ исторіи искушенія Господа. Конечно, формы здѣсь не тѣ самыя, что въ приложеніи къ Господу І. Христу, но, вѣдь, дѣло не въ формахъ, а въ существѣ, и грѣхъ, одинъ и тотъ же по существу, можетъ проявляться въ самыхъ разнообразныхъ формахъ, часто замаскированныхъ личиной добраго и идеальнаго, какъ и Апостолъ говоритъ, что діаволъ можетъ преобразиться даже въ Ангела свѣтла (2 Кор. 11, 14).

Удобной почвой для этого дѣйствія грѣха и діавольскихъ искушеній является обычно тотъ юношескій идеализмъ, который все же нельзя отрицать въ весьма и весьма многихъ изъ нашихъ молодыхъ пастырей. При чемъ, какъ это и естественно, молодому идеалисту жизнь вообще и пастырская работа въ частности, представляется въ его мечтаніяхъ совершенно не такъ, какъ она слагается въ дѣйствительности, ибо, вѣдь, то доброе, что носитъ въ душѣ своей этотъ юный идеалистъ, никогда сразу не побѣждаетъ противодѣйствія зла, изощрившагося въ своемъ дѣйствіи въ той средѣ, въ которую приходится ему вступать, тѣмъ болѣе, что дѣятельность пастыря есть прямо борьба съ грѣхомъ. И на душѣ человѣческой лежитъ обычно очень толстая грѣховная кора, чтобы можно было легко и быстро ее снять и размягчить. Вотъ и возможны ошибки, какъ въ самыхъ пріемахъ и способахъ насажденія добра, такъ возможны эти ошибки и въ приложеніи къ самому понятію добра, которое пастырь долженъ осуществить въ своей пастырской дѣятельности. А на почвѣ ошибокъ, неудачъ и огорченій легче всего зарождается разочарованіе, упадокъ энергіи, чувство оскорбленнаго самолюбія, роптаніе на непризнаніе якобы своихъ добрыхъ начинаній, а отсюда и грубое паденіе пастыря, въ смыслѣ полной опош/с. 160/ленности своего пастырскаго дѣла, и сведеніе его къ чиновничьему требоисполненію и заботѣ о собственной семьѣ и себѣ самомъ и собираніи въ избыткѣ волны съ своихъ словесныхъ овецъ. Такъ, говоримъ, бываетъ дѣло даже съ идеалистами; а въ приложеніи къ тѣмъ, кои и на пастырство смотрятъ, какъ на одну изъ обычныхъ житейскихъ профессій, этотъ вопросъ о духовныхъ искушеніяхъ долженъ уже сводиться къ самому началу пробужденія въ нихъ живой вѣры и совѣсти. Но мы будемъ говорить о тѣхъ, которые искренно одушевлены порывами благородными, желаніемъ работать на пользу Церкви Христовой, и своей паствѣ въ частности. Здѣсь-то вотъ, именно, и неизбѣжно искушеніе пастыря по всѣмъ тѣмъ самымъ типамъ, кои мы видимъ и въ искушеніи Христа Спасителя. Возможно у пастыря — и это бываетъ весьма часто — перенесеніе центра тяжести пастырскаго служенія съ чисто духовно-нравственной стороны на внѣшнюю исключительно или преимущественно. Вмѣсто того, чтобы сознавать своей прямой и единственной пастырской задачей: духовно родить или возрождать вѣрующихъ и вести ихъ неуклонно по пути этого новаго духовнаго рожденія и нравственнаго усовершенствованія, пастырь начинаетъ понимать свое дѣло и задачу, какъ задачу нѣкоего культуртрегера, особенно если ему предстоитъ пастырство въ средѣ простого народа. Отсюда, сосредоточеніе исключительной дѣятельности на пользу школьнаго, напр., просвѣщенія, желаніе поработать и заявить себя въ какихъ-нибудь преобразованіяхъ церковно-административнаго характера по преимуществу. Св. Григорій Двоесловъ особенно осуждаетъ такихъ пастырей: «особенно ненадежны тѣ, которые ищутъ іерейства для того, чтобы приносить пользу (понимаемую въ приложеніи только улучшенія внѣшнихъ сторонъ жизни); нужно ихъ спросить: приносили ли они пользу въ прежнемъ положеніи?» [1]. Теперь особенно развита эта мода на чисто внѣшнія предпріятія пастырскаго служенія — общества трезвости, попечительства, даже способы улучшенія культуры полей и рогатаго скота, и во всемъ этомъ хотятъ видѣть лучшее средство возрожденія прихода. Конечно, все это учрежденія добрыя, но полагать въ нихъ главное въ пастырскомъ служеніи, всецѣло поглощаться этими начинаніями и вѣрить въ ихъ возрождающую духовную силу совершенно ошибочно. Учрежденіями душъ не возродить, — это дѣлаетъ только благодать Божія чрезъ благодат/с. 161/ное же служеніе самого пастыря въ зависимости отъ его личной духовно-нравственной силы, которую можетъ почувствовать въ концѣ концовъ и грѣшная грубая душа и сказать, подобно блудному сыну: «возстану, пойду ко отцу». Въ широкомъ смыслѣ это значитъ оставить служеніе слову и перейти на служеніе трапезамъ. Ибо что прочнѣе и важнѣе: создать уставъ и соединенное имъ общество трезвости, или душу человѣческую отвратить отъ порока пьянства и привить ей вкусъ къ духовнымъ наслажденіямъ? обучить паству какому-нибудь знанію теоретическому или прикладному, или обучить хожденію предъ Господомъ и наукѣ не грѣшить и молиться? создать попечительство и приходскій совѣтъ для завѣдыванія дѣлами хозяйства церковнаго, или одну душу, одни мысли и настроенія, яже и во Христѣ? Думается, что при наличности послѣдняго обезпечено и все, что имѣется въ виду созданіемъ чрезъ первое. Лучше имѣть живую спасающуюся о Господѣ душу, нежели образцоваго порядка учрежденія, обусловливаемыя уставомъ и обязательствомъ отъ него; живая о Господѣ душа будетъ плодить все доброе, что лежитъ въ идеѣ добрыхъ внѣшнихъ учрежденій. А эта живая душа можетъ родиться не въ обществахъ трезвости и попечительствахъ, а въ тайнѣ молитвеннаго пастырскаго подвига, въ благодатномъ соприкосновеніи его души съ душою пасомаго, дабы отъ этого соприкосновенія всякій пасомый могъ говорить: «не сердце ли наю горя бѣ въ наю, егда глагола нама». Повторяемъ, это обычный видъ искушенія для идеальнаго пастыря, когда онъ увлекается мечтой служенія общественнаго въ указанной формѣ и уклоняется отъ пути чисто духовнаго личнаго подвига въ цѣляхъ духовнаго же возрожденія душъ. Тутъ и самая ошибка можетъ скрытно и безсознательно покоиться на недостаткѣ духовной силы у самого пастыря (дара духовнаго одного изъ трехъ), на подмѣнѣ цѣнности чисто духовной другими болѣе внѣшними, хотя бы и благородными, на томъ, что онъ еще въ личной жизни, во внутреннемъ опытѣ своемъ не отвѣтилъ себѣ, подобно Христу, и не опозналъ самъ «что не хлѣбомъ только живъ будетъ человѣкъ, а словомъ Божіимъ, исходящимъ изъ устъ Его», и не вдалъ себя въ служеніе Слова Божія по преимуществу.

Работая въ указанномъ направленіи по преимуществу, пастырь неизбѣжно и незамѣтно для себя самого впадаетъ и въ другія искушенія по образу искушеній Христа: для ус/с. 162/пѣха дѣла и задуманныхъ имъ предпріятій пастырю приходится задумываться и надъ тѣмъ, какъ бы удачнѣе и безъ затрудненій провести свои предпріятія и намѣренія къ исполненію; отсюда, очень часто ставится задача пастыремъ — «поладить» со всѣми [2], съ кѣмъ ему приходится по вступленіи въ приходъ имѣть дѣло и отъ кого особенно можетъ зависѣть осуществленіе задуманныхъ имъ предпріятій и добрыхъ намѣреній. Отсюда, конечно, и оцѣнка личностей, кои должны быть объектомъ пастырскаго воздѣйствія, совершается уже по иному критерію, нежели какимъ долженъ руководствоваться пастырь въ своей дѣятельности, и самая приспособляемость пастыря къ пасомымъ, какъ одинъ изъ мудрыхъ пріемовъ для уловленія душъ и приведенія ихъ ко Христу получаетъ совершенно превратный характеръ, не оправдываемый ни духомъ христіанскихъ началъ жизни, ни прямой задачей пастыря, ни тѣмъ началомъ приспособляемости, которую являлъ Ап. Павелъ въ своей дѣятельности и о которой онъ говоритъ: «быхъ іудеемъ, яко іудей, да іудеи пріобрящу; подзаконнымъ яко подзаконенъ, да подзаконныя пріобрящу; беззаконнымъ яко беззаконенъ, не сый беззаконникъ Богу, но законникъ Христу, да пріобрящу беззаконныя; быхъ немощнымъ, яко немощенъ, да немощныя пріобрящу; всѣмъ быхъ вся, да всяко нѣкія спасу. Сіе терплю, добавляетъ онъ, за благовѣстіе, да сообщникъ ему буду» (1 Кор. 9, 20-23). Совершенно напрасно сталъ бы пастырь оправдывать свою приспособляемость къ пасомымъ въ формѣ поладить со всѣми ссылкой на эти только что приведенныя слова Ап. Павла: это была бы тягчайшая клевета на Апостола и обвиненіе его въ томъ порокѣ человѣкоугодничества, противъ котораго онъ, какъ въ приложеніи къ себѣ, такъ и принципіально въ приложеніи къ пастырской дѣятельности, всегда высказывался самымъ опредѣленнымъ и рѣшителйнымъ способомъ. Приспособляемость Апостола никогда не имѣла и не могла имѣть характера человѣкоугодничества, ибо она направлялась къ тому, чтобы 1) всяко нѣкія спасти; а спасать, вводя въ жизнь начало чисто человѣческое, нельзя; 2) Апостолъ прямо говоритъ: «сіе терплю за благовѣстіе, да сообщникъ ему буду».

/с. 163/ Такимъ образомъ, у Апостола эта приспособляемость исходитъ изъ особеннаго духовно-изощреннаго чутья, умѣющаго брать какъ бы душу каждаго, разумѣется, въ томъ ея добромъ, хотя бы и маломъ, которое есть въ ней, низводя и себя, какъ бы до этого малаго добраго и уже вмѣстѣ потомъ съ этой душой восходить къ Господу. Онъ и говоритъ, что былъ беззаконнымъ, не сый беззаконникъ Богу, т.-е. никогда самъ не сходилъ съ пути нравственнаго величія, съ пути духа заповѣдей Христовыхъ, а только, какъ бы умалялся въ этомъ своемъ величіи духовномъ до духовнаго младенчества тѣхъ, на кого онъ простиралъ пастырское попеченіе и смирившись какъ бы и взявши на свои плечи духовное безсиліе пасомыхъ, вмѣстѣ съ ними, или вѣрнѣе ради нихъ, снова по видимости росъ духовно.

Это то же, что и въ приложеніи ко Христу Его смиреніе до плоти грѣха, до нашихъ немощей, до смерти: подобіе по всему намъ, кромѣ грѣха.

Это то же, что въ приложеніи ко Христу: трости сокрушенны не преломитъ и льна курящагося не угаситъ; какъ онъ и дѣйствовалъ всегда, напримѣръ, въ приложеніи къ мытарю, Закхею, снисходя къ общенію съ нимъ въ домѣ, къ самарянкѣ и проч. Ведь, можетъ быть, и это у неопытныхъ, или же не истинно духоносныхъ пастырей, или просто благочестивыхъ христіанъ, бываетъ такой духовный ригоризмъ, происходящій отъ сознанія своего сравнительнаго превосходства, что онъ (этотъ ригоризмъ) отъединяетъ душу ото всѣхъ и вселяетъ чувство опасенія, какъ бы отъ соприкосновенія съ невѣрующимъ или полувѣрующимъ не утерять и своей высоты. Не допускается какъ бы и мысли, что могутъ и имѣютъ право на существованіе и низшіе типы духовнаго состоянія [3], и задача высшихъ служить низшимъ и возводить ихъ высшему. Вотъ почему, напр., истинно духоносные и святые пастыри и старцы такъ ласковы, такъ снисходительны, такъ добры и любящи къ грѣшникамъ, и, кажется, чѣмъ грѣшнѣе приходящіе къ нимъ, тѣмъ они ласковѣе и добрѣе. Они понимаютъ, что у человѣка никогда не можетъ быть такого извращенія нравственнаго чувства и совѣсти, чтобы онъ поклонился сознательно пороку и обожилъ его и поставилъ его идеаломъ своимъ, а добродѣтель вмѣнилъ въ ничто. Они понимаютъ, что /с. 164/ у грѣшныхъ и распутныхъ людей есть только или слабость развитія нравственнаго чувства, или слабость воли, или заблужденіе и т. д. Посему и нужно брать у нихъ, какъ бы и то доброе, что есть непремѣнно въ каждомъ человѣкѣ, нужно духомъ святой любви согрѣть это доброе, пробудить чувство, разбить стѣну гордой отъединенности и уже вести его по пути Христова добра. А тотъ ригоризмъ духовный, который не знаетъ снисхожденія къ немощамъ духовнымъ, не хочетъ извинять и прощать грѣхопаденія и замыкается только въ сознаніи своей праведности, требуя и отъ другихъ только по своей собственной мѣркѣ, никогда не найдетъ пути къ душѣ ближняго, никогда не въ состояніи ободрить ее и поддержать въ ней, быть можетъ, слабо тлѣющее и курящееся дыханіе жизни, а можетъ только убить и погубить [4].

И по существу дѣла этотъ духовный ригоризмъ есть ничто иное, какъ духовная гордость и самоупоеніе отъ сознанія якобы достигнутой нравственной высоты и полное непониманіе того апостольскаго правила, по которому «мы сильніи должны немощи немощныхъ носити» (Рим. 6, 15) или «задняя забывая, въ предняя простираться» (Фил. 3, 13). Такъ и носили апостолы и истинные пастыри на себѣ «немощи немощныхъ», іудеевъ и язычниковъ, дабы всяко нѣкія спасти, и никогда въ то же время не дѣлаясь беззаконными Богу и Христу.

Это то же, что любящая мать иногда какъ бы становится на психологію ребенка, или снисходитъ до него даже въ нѣкоторыхъ внѣшнихъ пріемахъ, для того, чтобы сдѣлать что нибудь доброе для него.

Совсѣмъ иначе получается у пастырей, желающихъ, «поладить» со всѣми ради проведенія задуманныхъ предпріятій Здѣсь самая «приспособляемость», если можно такъ назвать попытку «поладить», исходитъ совершенно изъ другихъ началъ: вѣдь, не ради того, чтобы «всяко нѣкія спасти» или «быть сообщникомъ благовѣстія», что и есть единая цѣль пастыря, дѣлается эта недобрая «приспособляемость», а ради того, чтобы, напр., устроить попечительство, общество трезвости, домъ и т. п. Здѣсь и расчетъ можетъ вестись только /с. 165/ въ сторону созданія благожелательства лично къ пастырю [5] и къ задуманному имъ дѣлу, а не въ сторону вообще пробужденія въ душѣ того или иного новыхъ святыхъ спасительныхъ настроеній и чувствъ и желанія искать духовнаго подвига, независимо отъ личности самого пастыря. Если будетъ послѣднее, будетъ и все то, о чемъ, если оно дѣло хорошее, будетъ говорить пастырь. А безъ этого послѣдняго неизбѣжно вводится со стороны пастыря начало двойного человѣкоугодничества, во что и обращается у него «якобы» апостольская приспособляемость, начало основное только для жизни мірской гражданской, но никакъ не церковной. А для пасомыхъ открывается здѣсь путь и вводится тоже весьма опасное и не спасительное начало — дѣлать доброе и хорошее дѣло не ради его самого, а ради пастыря.

Въ духовной жизни это тоже, своего рода «прелесть» — связывать свое спасеніе и свое доброе дѣло непремѣнно съ какою-нибудь опредѣленной личностью пастыря-ли или старца. Вотъ почему у насъ и бываетъ, что и добрыя дѣла, благотворенія разнаго рода и проч. дѣлаются часто только ради личности того или другого пастыря и старца, а не ради ихъ самихъ, и когда сходятъ со сцены эти добрые пастыри и старцы, прекращаются и самыя добрыя дѣла. Въ психологіи религіозной личности, особенно у женщинъ, это заходитъ и еще дальше: именно, когда спасительный путь, какъ бы упирается исключительно въ личность опредѣленнаго духовнаго отца, который якобы и можетъ одинъ только спасти: тутъ какъ-то затушевывается сознаніе самой Церкви, пастырства вообще, силы таинствъ независимо отъ того или иного совершителя ихъ (особенно исповѣди), даже и Самого Господа Бога.

Въ болѣзненномъ и извращенномъ состояніи духовной жизни это ведетъ къ тому, что такъ теперь стало распространено: явленіе такъ называемыхъ «братцевъ» и чисто психо-патическое и сектантское отношеніе къ нимъ. Но мы говоримъ не о сектантствѣ, а о возможности извращенія религіозной психологіи и у насъ въ Церкви, и о томъ, что пастырь человѣкоугодникъ, самъ становясь на путь началъ жизни вовсе нецерковныхъ, и паству свою ставитъ на фальши/с. 166/вую почву, которая даже и чающихъ искренно спасенія и въ приложеніи къ истинно духовнымъ настроеніямъ можетъ выражаться въ указанной «прелести»: — исключительности своего спасенія въ зависимости отъ той или иной личности. Мы, конечно, не отрицаемъ и не можемъ отрицать смысла и значенія духовнаго руководства опытнымъ отцомъ духовнымъ, ибо это значило бы отрицать самый смыслъ и задачу всего пастырства; а утверждаемъ, что у руководимаго и руководителя спасенія въ ихъ взаимныхъ отношеніяхъ должна быть особая норма, нарушеніе которой уже ведетъ къ нежелательнымъ результатамъ. Что, въ самомъ дѣлѣ, если бы пришлось умирать безъ того старца, коему ввѣрено спасеніе: неужели хорошо было бы отказаться отъ исповѣди и причастія у другого только по неразумной вѣрѣ въ своего излюбленнаго старца? А это можетъ быть. Вообще въ этомъ дѣлѣ духовнаго руководства и взаимоотношенія пастыря и пасомыхъ можетъ быть множество такихъ тонкихъ извращеній и искаженій, что поистинѣ эта духовная наука руководства есть «наука изъ наукъ».

И сама приспособляемость, въ хорошемъ даже смыслѣ слова, можетъ совершенно незамѣтно граничить съ тонкимъ видомъ человѣкоугодничества» [6]. И будетъ ли это человѣкоугодничество въ тонкой или грубой формѣ, оно одинаково недостойно истинной Церкви и истиннаго церковнаго дѣятеля. Христосъ и Апостолы сурово обличали это начало человѣкоугодничества, какъ совершенно несогласное съ духомъ христіанства, противное вѣрѣ и даже мѣшающее зарожденію живой вѣры: «какъ вы можете вѣровать, когда другъ отъ друга принимаете славу, а славы, которая отъ Единаго Бога, не принимаете», говоритъ Спаситель (Іоан. 5, 44). И Апостолъ Павелъ неоднократно высказывалъ ту мысль, которую такъ рѣшителыю выразилъ въ словахъ: «аще человѣкомъ угождалъ былъ, Христовъ рабъ не быхъ убо былъ» (Гал. 1, 10), почему онъ старался поставить и пасомыхъ въ отношеніи ихъ взглядовъ на своихъ пастырей и учителей не на почву исключительности личной связи и отношенія къ нимъ, выясняя предъ ними значеніе личности пастыря въ дѣлѣ строительства Церкви и указывая главное отличіе истинныхъ пастырей отъ лож/с. 167/ныхъ въ человѣкоугодничествѣ послѣднихъ, когда тѣ льстивыми словами стараются ихъ уловить. И, кажется, что въ дѣлѣ духовнаго спасенія такое человѣкоугодничество и лесть опаснѣе, нежели грубая форма человѣкоугодничества. Первая можетъ держать въ невѣдѣніи и ослѣпленіи все время и губитъ окончательно и пастыря и пасомыхъ, — а вторая скоро можетъ потерять свое обаяніе и въ грубой формѣ проявляемая можетъ даже стать омерзительнымъ въ глазахъ окружающихъ и отолкнуть отъ пастыря всѣхъ.

Кажется, можно считать, какъ бы нѣкіимъ закономъ и обычнымъ явленіемъ, что если нарочито и искусственно при посредствѣ особенно поддѣлокъ къ людямъ искать вліянія на другихъ и авторитета, то получается совершенно обратное. Совершенно, напр., напрасно нѣкоторые пастыри стараются въ цѣляхъ якобы сближенія со свѣтскимъ обществомъ и въ цѣляхъ якобы лучшаго вліянія на это общество такъ приспособиться въ своей жизни, во взглядахъ даже общественно-церковныхъ или гражданскихъ, во внѣшнемъ обиходѣ и обликѣ къ этому обществу, чтобы не отличаться отъ нихъ какъ бы ничѣмъ. Все равно такой пастырь будетъ только смѣшнымъ въ глазахъ этого свѣтскаго общества, оно, быть можетъ, используетъ его въ своихъ цѣляхъ, но оно же и насмѣется надъ нимъ и никогда духовно-нравственнаго авторитета не признаетъ за нимъ. Уваженіе тамъ, гдѣ видна вѣрность своей идеѣ, своему долгу, даже до мелочей, гдѣ полная послѣдовательность и согласованіе жизни и взглядовъ [7]. Пастырь все равно есть носитель опредѣленной идеи, опредѣленнаго міровоззрѣнія, пастырь есть опредѣленный жизненный типъ и долженъ не хромать на оба колѣна, а являть величіе и красоту этого именно духовнаго типа. Почему, напр., какой-нибудь «заскорузлый» и смиренный на видъ сельскій батюшка или монастырскій инокъ гораздо большее впечатлѣніе производитъ на свѣтское общество, какъ, именно, опредѣленный типъ, чѣмъ тѣ интеллигентные и свѣтскіе батюшки, которые готовы стыдиться благословенія и сами цѣлуютъ руки своихъ почтенныхъ прихожанокъ или съ ловкостью кавалера готовы самую службу церковную и церковь обратить въ средст/с. 168/во проявленія пошлой любезности. Этимъ всѣмъ авторитета не создашь, особенно того авторитета, который долженъ быть у пастыря. А авторитетъ пастырю, дѣйствительно, нуженъ, чтобы вліять на паству свою, какъ и на всякомъ поприщѣ службы отвѣтственному и начальственному лицу необходимъ авторитетъ, чтобы успѣшнѣе дѣлать свое дѣло и подчиненныхъ своихъ направлять къ тому же. Но, вѣдь, кажется, и это такъ понятно и просто, что на каждомъ мѣстѣ служенія и каждому отвѣтственному начальственному лицу нуженъ авторитетъ въ своемъ собственномъ родѣ, такъ сказать, авторитетъ «sui generis», опредѣляемый не только понятіями объ идеальной или просто порядочной личности, что должно быть и у всякаго человѣка, въ смыслѣ соотвѣтствія самому понятію о человѣческомъ достоинствѣ, а авторитетъ, опредѣляемый тѣмъ спеціальнымъ его положеніемъ на поприщѣ общественной жизни и службы и въ той области, которая составляетъ его прямое призваніе и поприще дѣятельности. Странно было бы требовать отъ приставленнаго къ какому-либо дѣлу, напримѣръ, техническаго производства, авторитета по другой спеціальности, а не по технической. И странно было бы этому человѣку думать создать свой служебный авторитетъ на чемъ-либо иномъ, а не на отличномъ знаніи этого техническаго дѣла. Такъ, странно, напр., врачу пытаться пріобрѣсти авторитетъ своей профессіи знаніемъ богословія или чего-нибудь другого. Точно также странно было бы и пастырю стяжать себѣ высокій авторитетъ пастырства чѣмъ-либо другимъ, кромѣ проявленія въ себѣ самомъ и осуществленія въ себѣ того, что мыслится въ идеѣ пастырства и опредѣляетъ его идеальную природу. Скажемъ прямо: есть и можетъ быть у пастыря только одинъ авторитетъ: высота его личной нравственной жизни, какъ бы живое воплощеніе того начала жизни, которое опредѣляетъ собою живого члена Царства Божія въ отличіе его отъ члена царства міра сего. Короче — онъ долженъ быть носителемъ благодати Св. Духа — духовнымъ человѣкомъ, дабы каждый прикасающійся къ нему и сообщающійся чувствовалъ какъ бы исходящую изъ него силу духовную, и самъ онъ, подобно Апостолу, могъ говорить: «подобни мнѣ бывайте, якоже и азъ Христу». Все же, вѣдь, нашъ православный русскій народъ въ массѣ людей, исключая развѣ ту оторвавшуюся отъ народа окончательно часть интеллигенціи, которая собственно ни во что не вѣруетъ, кромѣ себя /с. 169/ самой, народъ этотъ живетъ сознаніемъ грѣха, борьбы съ нимъ, нужды спасенія, и всякія явленія своей семейной и хозяйственной жизни возводитъ или къ Божію наказанію за грѣхъ или къ милости Божіей, ищетъ постоянно за тысячи верстъ духовныхъ руководителей и молитвенниковъ. Къ нимъ несетъ онъ не только трудовые гроши свои, а, что дороже, — души свои, скорби свои, или повѣряетъ немощи духовныя и тѣлесныя — и странно, что помимо своихъ пастырей, очевидно, они не удовлетворяютъ его. Этого же народъ самъ прежде всего ищетъ и отъ батюшки своего, а славу о пастырѣ-молитвенникѣ, постникѣ и милостивцѣ разноситъ повсюду и такому, именно, пастырю отдаетъ свою душу. Эта жажда духовнаго окормленія и исканіе въ священствѣ прежде всего молитвенника о грѣхахъ, духовнаго совѣтника, настолько присущи нашему народу, что она же часто бываетъ причиной и уклоненія православныхъ вѣрующихъ простецовъ на путь сектантства и въ руки темныхъ проходимцевъ, кои мнимой духовностью и святостью способны плѣнять алчущія и жаждущія души. Великую отвѣтственность и великое преступленіе дѣлаетъ пастырь, если онъ, не опознавая какъ бы этихъ насущныхъ запросовъ своей паствы, думаетъ кормить ихъ только хлѣбомъ вещественнымъ, и великую ошибку опять онъ дѣлаетъ, если, не проникая въ сущность запросовъ отъ него пасомыхъ, на иномъ пути будетъ искать силы къ вліянію на паству, а не на пути нравственнаго подвига и чисто духовнаго авторитета. А между тѣмъ это искушеніе постоянно постигаетъ пастыря и не по чему иному, какъ по той же общей нашей немощи духовной, по которой мы обычно выбираемъ самые легкіе пути для пріобрѣтенія себѣ хотя бы и мимолетной славы, мимолетнаго величія и авторитета, не разсуждая: на долго ли хватитъ ослѣпленія у другихъ, чтобы они увидѣли нашу наготу. Во всякомъ другомъ служеніи легче, какъ говорится, «напустить пыли въ глаза» и увлечь толпу мишурой, но въ дѣлѣ пастырства это почти не удается, и всякая такая попытка со стороны пастыря просто неразумна. Настолько особенна по существу природа пастырскаго служенія, что она измѣняетъ соотношенія обычныхъ силъ и пріемовъ по ихъ результатамъ, дѣйствующихъ въ обычномъ обиходѣ жизни. Такъ совершенно вѣрно пишетъ одинъ изъ нашихъ богосло/с. 170/вовъ [8], что напрасно пастырь сталъ бы полагать созиданіе своей авторитетности, въ смыслѣ вліянія на пасомыхъ, на основѣ своей сравнительной, напр., образованности предъ простыми вѣрующими, что у него несомнѣнно есть, и что ему естественно сознавать, какъ нѣкое превосходство предъ пасомыми. И пасомые не будутъ отрицать этого; но горе, если такой пастырь поставитъ своей главной задачей возводить своихъ пасомыхъ въ уразумѣніе истинъ христіанскихъ до себя самого, и все свое пастырское призваніе и дѣло низведетъ до роли катехизатора, какъ будто и все христіанство состоитъ въ знаніи богословскихъ формулъ. Никогда онъ этимъ не возьметъ въ свои руки душъ и сердецъ пасомыхъ, не будетъ въ состояніи измѣнить ихъ изъ злыхъ въ добрыя, и вести по пажити духовной. Онъ даже и не пойметъ, что кроется въ тайникѣ души пасомыхъ, ибо дверь къ сердцу не такимъ путемъ открывается; онъ можетъ только, возгнушавшись невѣжествомъ своихъ прихожанъ, ихъ какъ бы тупостью къ тому, что онъ считаетъ важнымъ и главнымъ, возненавидѣть ихъ и презирать. Даже и образованное наше общество, разумѣется, вѣрующее и не утерявшее еще сознанія своего христіанскаго долга, ищетъ въ пастырѣ не столько образованности, учености, что у нихъ есть у самихъ, и богословскаго, школьнаго какъ бы учительства, а духовной мудрости, способной проникнуть въ тайники сердца, обнажить язвы души, всѣ извороты совѣсти, могущей, подобно Слову Божію, проходить до раздѣленія души и духа, составовъ и мозговъ, и судить помышленія и мысли сердечныя (Евр. 4, 12).

И хотя бы это исходило изъ устъ пастыря невѣжды словомъ, но не разумомъ духовнымъ, оно пріемлется открытымъ сердцемъ и приноситъ плодъ. У насъ вообще въ жизни не является, или очень рѣдко является, воочію, предъ всѣми красота христіанской личности, созидаемой на почвѣ духовнаго подвига, а потому и христіанство какъ бы превращается въ нѣкую отвлеченность. Жизнь исключительно строится теперь на чисто искусственныхъ приемахъ житейской морали, а духа Христовой любви и правды не вносится въ жизнь.

Вотъ почему теперь и всякому дѣятелю, а особенно пастырю, нужно являть силу по преимуществу христіанскаго духовнаго величія. Вѣдь, предъ красотой и силой духовнаго подвига, предъ высотой христіанской совершенной личности все-таки способенъ преклониться всякій человѣкъ и хотя съ /с. 171/ озлобленнымъ чувствомъ, но признаетъ ее нравственную правду. И исторія достаточно показала, что въ духовномъ христіанскомъ совершенствѣ все-таки заключается самая высшая и на землѣ и на небѣ слава, сила и величіе, что здѣсь же высшее вліяніе на современность и безсмертіе въ потомствѣ. И если пастырь въ этомъ отношеніи «бѣденъ, нищъ и нагъ», то никогда онъ не можетъ разсчитывать ни на авторитетъ свой, ни на успѣхъ своего пастырскаго дѣла, ибо нужно, по слову Евангелія, сначала сотворить, т. е. воплотить идеалъ, а потомъ научить. Повторяемъ, это единственный свойственный природѣ служенія пастыря авторитетъ — авторитетъ духовный, но путь къ этому авторитету и власти одинъ, — путь подвига, а не тотъ, на который толкалъ діаволъ Христа, предлагая броситься съ храма и чудомъ привлечь сердца людей; путь, на который очень часто становится пастырь, не понимая здѣсь скрытаго искушенія, хотя и въ другихъ, нежели у Христа, формахъ. Для устроенія Царствія Божія, дѣйствительно, необходимо завоевать души и привлечь сердца, какъ это и въ отношеніи Христа было, и въ отношеніи Апостоловъ, и въ отношеніи всякаго дѣятеля христіанскаго, что Апостолъ и выразилъ хорошо словами: «мы ищемъ не вашего, а васъ»... (2 Кор. 11, 7. 20. 31). И какъ, дѣйствительно, мы знаемъ изъ Евангелія и посланій, за Христомъ готовы были Апостолы идти въ темницу и на смерть, и, дѣйствительно, шли, а ново-обращенные галаты готовы были и очеса свои изврещи, чтобы дать Апостолу (Гал. 4, 15).

Но въ отношеніи къ природѣ самого Царствія Божія и въ отношеніи даже къ природѣ души человѣческой необходимо, чтобы эта власть надъ душой вѣрующихъ истекала изъ акта свободнаго преданія ими самихъ себя истинѣ Христовой и дѣлу Христову, и той новой жизни, которую они почувствовали и восприняли отъ Христа, и его преемниковъ по созиданію Его Царства. Если и во всякомъ дѣлѣ совмѣстной работы лучшей гарантіей успѣха ея служитъ любовь и свобода участія въ семъ, то въ этомъ дѣлѣ жизни по Христу и созиданіи Царства Христова нужны менѣе всего рабы, нужны не рабы, а сыны свободы; а сыны свободы пріобрѣтаются, или вѣрнѣе рождаются, актомъ внутренняго преобразованія своей духовной жизни, именно, актомъ новаго рожденія — благодатнаго, о чемъ такъ настойчиво и говорилъ Христосъ въ бесѣдѣ съ Никодимомъ. И смыслъ искушенія Господа діаво/с. 172/ломъ, когда онъ предлагалъ Христу броситься съ кровли храма, въ томъ и состоялъ, какъ говорили, чтобы этимъ ненужнымъ никому по существу и по настроенію грѣховно-тщеславнымъ чудомъ сразу ослѣпить очи видѣвшихъ Его и, поразивъ ихъ, привлечь къ себѣ на чувствѣ чистаго духовнаго ослѣпленія или пораженія, вѣрнѣе — на чувствѣ рабства предъ величіемъ Чудотворца. И это слѣпое стадо, пораженное чудеснымъ знаменіемъ — спасеніемъ Христа, бросившагося съ кровли храма, — конечно, пошло бы за Христомъ, слѣпо воспѣло бы ему осанна, какъ это и было потомъ, но никогда не создало бы живого Царства въ духѣ мира, радости, любви, кротости и смиренія. Вѣра на чудѣ не можетъ строиться — блаженни не видѣвшіе и вѣровавшіе — во всякомъ случаѣ, она не цѣнна и не прочна, и вотъ доказтельство: сколько Христосъ творилъ чудесъ и все же часто просили у Него еще знаменія; кричавшіе ему осанна, послѣ воскрешенія Лазаря (по слову Евангелія народъ пришелъ ради Лазаря), потомъ кричали также «распни». А ученики — свидѣтели всѣхъ чудесъ и сами ихъ творившіе именемъ Христа? Они хорошо проявили свою вѣру во Христа въ Гефсиманскую ночь. Это — общая психологія рабства и рабскаго чувства, всегда измѣнчиваго подъ силой непосредственнаго впечатлѣнія, когда развѣнчивается въ ихъ глазахъ предметъ величія [9], всегда неустойчиваго, всегда узко-эгоистическаго и крайне самолюбиваго. И мотивы этого рабскаго чувства, рабской психологіи покоящейся на рабскомъ чувствѣ, намъ извѣстномъ хорошо изъ массы обычныхъ житейскихъ мелочей. Когда это переносится на религіозную почву и на этомъ хочется и думается строить какое-нибудь высокое чисто-христіанское дѣло, тѣмъ болѣе созиданіе Царства Христова, въ коемъ долженъ быть духъ свободы и любви, получается полное искаженіе и опошленіе самаго высокаго и святаго, что у насъ еще остается въ жизни. «Вы други мои», говоритъ Христосъ ученикамъ: «а не ктому раби, ибо рабъ не знаетъ воли господина, а Я вамъ все сказалъ» (Іоан. 15, 14-16). Посему-то Христосъ и отвергъ искушеніе діавола, отвергъ этотъ легкій способъ пріобрѣтенія себѣ послѣдователей — рабовъ, которымъ по существу и нечего было бы говорить о новомъ Царствѣ, объ Отцѣ, о Себѣ /с. 173/ Самомъ, которые были бы не друзьями Его, а въ постоянномъ требованіи все большихъ и большихъ чудесъ отъ Христа только, ожесточали бы противъ Него свое сердце или укрѣплялись въ этой рабской психологіи. И вотъ то, что усмотрѣно было Христомъ во второмъ искушеніи (по Матфею), какъ гибельное начало тщеславія и гордости въ приложеніи къ задачѣ своей мессіанско-пастырской дѣятельности и какъ безполезное начало слѣпаго рабства въ религіозной психологіи будущихъ членовъ Царства Божія, это часто не усматривается пастыремъ Христовымъ въ пути продолженія имъ дѣла Христова на землѣ.

Путь духовнаго подвига и длиненъ и труденъ, и онъ кажется еще и не особенно надежнымъ и примѣнимымъ для пріобрѣтенія духовнаго авторитета и власти надъ душами пасомыхъ; вѣдь въ эту силу духовнаго подвига, какъ самую высшую, нужно еще только вѣрить и сею самою вѣрою нужно одушевляться на подвигъ всяческаго самоограниченія, а между тѣмъ желаніе скораго успѣха дѣла, даже по добрымъ побужденіямъ, есть; услажденіе отъ сознанія своей власти есть уже на лицо и всегда оно будетъ. На этомъ искусительномъ духовномъ настроеніи весьма часто, если не сказать постоянно, и претыкается молодой пастырь. Власть и вліяніе, такъ заманчивы, что не приходится разсуждать, какимъ путемъ ихъ должно пріобрѣтать и можетъ ли это по существу содѣйствовать устроенію того дѣла, на которое поставленъ пастырь. Вотъ почему пастырь часто и начинаетъ въ себѣ самомъ, въ наличности своихъ силъ духовныхъ искать чего-либо такого, что бы могло сразу же произвести впечатлѣніе на паству и что могло бы привлечь ихъ къ нему, сдѣлавши хотя бы имитацію, чисто духовнаго вліянія и подмѣнивши то основное и глубокое, на чемъ должна происходить отдача пасомыми своихъ душъ истинному пастырю, (подмѣнивши) мимолетнымъ и измѣнчивымъ неглубокимъ чувствомъ, вытекающимъ изъ переживаній, далекихъ отъ пробужденія чисто духовныхъ запросовъ жизни. Совершенно вѣрно поэтому говоритъ одинъ изъ нашихъ лучшихъ пасторологовъ [10], что большимъ и всегдашнимъ, прибавимъ, искушеніемъ для пастыря является желаніе производить на своихъ пасомыхъ впечатлѣніе своей личностью. «Еще не водворившись во своемъ приходѣ, молодой священникъ часто предается горделивымъ мечтаніямъ о своемъ будущемъ вліяніи на народъ, о /с. 174/ томъ впечатлѣніи, которое произведетъ его первая проповѣдь, первая и послѣдующая службы, его манеры, голосъ и т. д.» [11]. Конечно, когда нѣтъ того внутренняго духовнаго богатства, которымъ пастырь можетъ обогатить паству, а хочется скорѣе видѣть себя въ роли властителя душъ и сердецъ, приходится прибѣгать и къ этимъ естественнымъ дарамъ природы, утрируя ихъ или приспособляя искусственно съ извѣстной цѣлью. Все это свойственно всякому дѣятелю и на другихъ путяхъ: напр., учительства, ораторства политическаго и т. п., но если оно тамъ можетъ извиняться и быть умѣстнымъ, такъ какъ оно все же явленіе въ духѣ тѣхъ началъ, которыми живетъ міръ, не преслѣдующій серьезныхъ духовныхъ цѣлей, то въ пастырѣ, призванномъ дѣлать дѣло Господне, это комедіанство глубоко предосудительно и вредно. Оно истекаетъ изъ началъ чисто тщеславныхъ и носитъ характеръ личнаго услажденія своей якобы силой и вліяніемъ, а не радѣнія о дѣлѣ Божіемъ и о спасеніи всякой заблудшей овцы. Въ увлеченіи этой слабостью пастырь доходитъ до крайняго и смѣшного, а иногда и до кощунственнаго низведенія церковнаго богослуженія и пастырской практики къ тому, чтобы чрезъ это являть только свою личность въ эффекттахъ разнаго рода; отсюда, при богослуженіи ненужные совершенно искусственные пріемы голоса, воздѣянія рукъ, поклоны и все то, что можетъ казаться умиленіемъ за службой, а на самомъ дѣлѣ актерская игра. Вѣдь, въ данномъ случаѣ происходитъ воздѣйствіе на пасомыхъ не молитвою и духовностью своей, не истиной Слова Божія, а только своей личностью, что особенно свойственно папистамъ, подавляющимъ умъ и совѣсть своей паствы и пріучающимъ ее къ слѣпому повиновенію вмѣсто нравственнаго совершенствованія, какъ справедливо говоритъ Высокопреосвященный Антоній.

Эти пріемы пастырскаго вліянія тѣмъ обольстительнѣе, говоритъ Арх. Антоній, что они , дѣйствительно, сопровождаются видимымъ быстрымъ успѣхомъ, но по существу, конечно, только кажущимся, а противоположное веденіе пастырскаго дѣла сопровождается скорбями и неудачами, что подтверждаетъ и Слово Божіе, когда говоритъ устами Господа, что Онъ пришелъ во имя Отца и потому Его не приняли, а /с. 175/ приходящихъ въ свое имя принимаютъ. Этотъ способъ вліянія на паству, непригодный въ томъ дѣлѣ созиданія Царствія Божія, которое совершаетъ пастырь, какъ самъ въ себѣ носящій начало и настроенія грѣховныя: тщеславіе у пастыря, уклоненіе его отъ пути нравственнаго подвига, постановку и самихъ пасомыхъ на путь духовнаго рабства и слѣпоты, далекій отъ пути свободнаго нравственнаго совершенствованія, совершенно не находитъ себѣ никаихъ оправданій: ни моральныхъ, ни догматическихъ, ни историческихъ въ смыслѣ его оправданія Христомъ и Его преемниками по пастырству, не оправдывается, наконецъ, и тѣми узко-практическими и утилитарными цѣлями, которыя лежатъ въ его основѣ. Для пастыря особенно должны быть памятны слова Апостола къ Коринфянамъ, когда онъ, объясняя имъ причину своей измѣнчивости въ отношеніи своего намѣренія посѣтить ихъ, говоритъ: «я не пришелъ въ Коринфъ, щадя васъ, не потому, будто мы имѣемъ власть надъ вѣрою вашею, но мы споспѣшествуемъ радости вашей». У пастыря должно бы всегда какъ можно меньше ощущаться чувство значенія своей личности въ дѣлѣ вѣры и нравственнаго совершенства пасомыхъ. Все дѣлаетъ Богъ и Господь І. Христосъ, и пастырь долженъ не только говорить съ апостоломъ: «живу не къ тому азъ, но живетъ во мнѣ Христосъ» (Гал. 2, 20), но долженъ переживать внутренно ощутимо, что онъ безъ Христа не можетъ творить ничесоже. Характерной чертой пастырской психологіи должно быть какъ бы перенесеніе личнаго самосознанія къ центру духовной жизни, — ко Христу, съ одной стороны, и перенесеніе личной жизни въ жизнь пасомыхъ, съ другой, какъ это послѣднее особенно хорошо выразилъ Апостолъ въ посланіи къ Солунянамъ, когда говоритъ: «Вы радость наша», «мы живы, когда вы стоите о Господѣ» (1 Сол. 3, 8). Вотъ почему тотъ же Апостолъ такъ обстоятельно и подробно выяснялъ Коринфянамъ значеніе личности пастыря въ дѣлѣ устроенія Царства Божія, указывая этимъ, конечно, не только пасомымъ, но и будущимъ пастырямъ, какъ они должны мыслить себя и чѣмъ сознавать въ качествѣ строителей Царствія Божія. «Тако насъ да непщуетъ человѣкъ, яко слугъ Христовыхъ и строителей тайнъ Божіихъ; а еже прочее ищется что въ строителяхъ: да вѣренъ кто обрящется; мнѣ же не велико есть, да отъ васъ истяжуся или отъ человѣческаго дне, но не самъ себе востязую; ничесоже самъ себе свѣмъ; востязуяй мя Господь есть» (1 Кор. 4, 1-4). Вотъ чѣмъ должна /с. 176/ опредѣляться психологія пастыря и что должно быть основное въ его настроеніи въ томъ дѣлѣ, которое онъ совершаетъ. При такомъ настроеніи не будетъ даже мѣста къ тому, чтобы тщеславное чувство и желаніе похваленія своимъ успѣхомъ (своего нѣтъ — все Божіе) заставило прибѣгать къ искусственнымъ способамъ и пріемамъ возбужденія въ себѣ уваженіи со стороны пасомыхъ, въ цѣляхъ вліянія на нихъ. Это именно и утверждаетъ о себѣ Апостолъ Павелъ, въ отличіе отъ лжеучителей, когда говоритъ: «никогда же въ словеси ласканія быхомъ къ вамъ, якоже вѣсте: Богъ свидѣтель: ни ищуще отъ человѣкъ славы, ни отъ васъ, ни отъ инѣхъ: могуще въ тяготѣ быти, якоже Христовы Апостоли, но быхомъ тиси посредѣ васъ, якоже доилица грѣетъ свои чада» (1 Сол. 2, 5-7). Или вотъ еще другія мѣста, — 2 Кор. 2, 7, 20, 21; 12, 13-15. Много можно привести мѣстъ, особенно изъ посланій Апостола Павла, въ которыхъ выясняется эта основная черта пастырской психологіи, и ее, какъ можно видѣть на примѣрахъ, хорошо усвояли себѣ истинные пастыри Церкви. Хорошо понимали они, конечно, что постановка дѣла пастырскаго вліянія на пасомыхъ на почву слабости человѣческой къ внѣшнему эффекту, на почву личнаго внѣшняго вліянія исключительно ведетъ и пастыря и паству къ духовной гибели и подмѣну духа Христова духомъ міра. У пастыря создается ошибочное представленіе о себѣ (въ смыслѣ значенія себя) и о своемъ дѣлѣ; у пасомыхъ создается извращеніе духовнаго вкуса и чутья къ истинно-духовному и развивается претенціозная требовательность къ большему и большему эффекту (какъ и отъ Христа требовали все большихъ и большихъ чудесъ) со стороны пастыря и самая оцѣнка его производится по мірскому чисто критерію. Рабское чувство непремѣнно поведетъ къ преклоненію только предъ той силой внѣшняго блеска и величія, которыя и дѣлаютъ всегда людей рабами. Это извращеніе духовнаго вкуса пасомыхъ, говоритъ Арх. Антоній, хорошо подмѣтилъ и высказалъ св. Григорій Богословъ въ прощальной рѣчи къ своей паствѣ, у которой онъ иросилъ между прочимъ прощенія за то, что онъ не величался предъ ними, не старался соревновать въ роскоши съ вельможами, почему паства и осталась къ нему равнодушна, предпочитая людей эффекта. «Они ищутъ не іереевъ, но риторовъ; не строителей душъ, но хранителей имуществъ» (Сл. /с. 177/ 42) [12]. Это извращеніе вкуса пасомыхъ, производимое неизбѣжно внесеніемъ въ начало пастырскаго служенія началъ пустого тщеславія и гордости, такъ неразборчивыхъ въ средствахъ, неизбѣжно потомъ обращается на самаго пастыря и приноситъ ему горькіе плоды по роду своему. Вліяніе и власть, основанное не на началахъ любви и духовной праведности, а на искусственной поддѣлкѣ подъ эти святыя начала, неизбѣжно возбудитъ и возбуждаетъ впослѣдствіи вмѣсто довѣрія ненависть къ лицемѣру, ибо невозможно пастырю въ томъ разнообразіи дѣятельностей, изъ которыхъ складывается пастырская практика, укрыть свою духовную наготу и не явиться облакомъ безводнымъ; а оскорбленное и обманутое чувство, особенно искреннее религіозное чувство, никогда не примиряется и не прощаетъ тѣмъ, кто такъ грубо насмѣялся надъ нимъ и опошлилъ святыню души, ради услажденія своимъ личнымъ вліяніемъ и мнимой силой и въ этомъ даже дѣлѣ имѣлъ только себя, а не Бога, и ради себя же это дѣлалъ, а не ради Господа. Нужно помнить отвѣтъ Господа діаволу: «не искушай Господа Бога твоего»; и не слѣдуетъ тщеславною мыслію о себѣ и своемъ вліяніи искушать то настроеніе духовнаго цѣломудрія, которое въ качествѣ благодатнаго дара священства получено пастыремъ въ таинствѣ; не нужно искушать Самого Духа Святаго.

Возобладаніе надъ пастыремъ этого искушенія сводитъ обычно и всю его дальнѣйшую пастырскую дѣятельность къ тому, чего такъ боялся апостолъ, когда говорилъ: «да никако другимъ проповѣдуя самъ неключимъ буду»; сводитъ къ тому, что значитъ «творить дѣло Божіе съ небреженіемъ», или отъ чего предостерегалъ Ап. Петръ, когда внушалъ пастырямъ: «пасите еже въ васъ стадо Божіе, посѣщающе не нуждою, но волею и по Бозѣ; ниже неправедными прибытки, но усердно. Не яко обладающе причту, но образи бывайте стаду» (1 Петр., 5, 2-3). Когда нѣтъ въ душѣ пастыря, или вѣрнѣе, не возгрѣвается имъ благодатное дарованіе духовной силы и цѣломудрія и нисходитъ онъ внутренно въ дѣлѣ своего слу/с. 178/женія къ началамъ лести мірскимъ: человѣкоугодничества, пустого тщеславія и честолюбія, къ предпочтенію внѣшняго успѣха предъ внутреннимъ, онъ въ личности своей носитъ уже разлагающее начало, самъ являясь той солью обуявшей, которая, по слову Христову, должна быть изсыпана вонъ. Не можетъ онъ осолять солью благодати и другихъ и сообщить имъ крѣпость въ борьбѣ съ тѣмъ міромъ, которому онъ самъ рабствуетъ. У него на мѣсто любви къ паствѣ въ ея духовномъ руководствѣ, въ дѣлѣ помощи ей въ борьбѣ со грѣхомъ, становится основнымъ началомъ любовь къ тому самому міру и къ мірскому, отъ коего онъ долженъ исхищать пасомыхъ; вѣрнѣе, на мѣсто любви къ паствѣ — любовь — влюбленность въ себя, съ потерей чувства личной незначимости въ дѣлѣ строительства Царства Божія. Посему онъ и не можетъ и въ другихъ возжигать тотъ благодатный огонь любви и ревности о духовномъ подвигѣ и спасеніи, каковый огонь воврещи и пришелъ Господь на землю. А между тѣмъ только этотъ благодатный огонь любви Христовой можетъ и самого пастыря одушевить въ дѣлѣ, въ трудахъ и искушеніяхъ, ибо сказано, что страха нѣсть въ любви — и это не въ смыслѣ психологіи взаимоотношеній, но въ смыслѣ характеристики настроенія воли и силы любящаго; какъ Ап. говоритъ: «вся могу о укрѣпляющемъ мя Іисусѣ; ни смерть, ни глубина, ни высота»... ничто не можетъ испугать и отвратить отъ любви. Эта же любовь Христова, носителемъ коей является пастырь, и у пасомыхъ можетъ быть единственно созидающимъ жизнь началомъ и тѣмъ внутреннимъ цементомъ, коимъ ихъ души связуются съ душой пастыря и объясняются въ одномъ общемъ дѣлѣ борьбы съ грѣхомъ.

Все, что строится не на этомъ единомъ прочномъ фундаментѣ, само въ себѣ носитъ начало разложенія, ибо только любовь есть небесный Божій даръ, способный претворить и немощное человѣческое въ сильное предъ Богомъ. Пастырство, какъ дѣло рожденія духовнаго, исполнено скорбей, какъ и дѣло тѣлеснаго рожденія; апостолъ Павелъ прямо говоритъ: «дѣти, о коихъ паки болѣзную въ мукахъ рожденія, доколѣ не вообразится Христосъ» (Гал. 4, 19), и безъ Христовой любви несеніе этихъ болѣзней и креста невозможно для пастыря; и это мужество и величіе Христовой любви въ пастырѣ должно вливаться и передаваться пасомымъ въ ихъ нравственномъ подвигѣ спасенія, который тоже преиспол/с. 179/ненъ болѣзней и скорбей, ибо и самое возрожденіе духовное и совершенствованіе есть мучительный подвигъ какъ и говорятъ всѣ св. отцы. Итакъ, въ мукахъ рожденія родитъ пастырь, въ мукахъ рожденія рождаются и новыя духовныя чада: но согрѣваетъ и услаждаетъ и ободряетъ любовь Христова.

Вотъ почему, когда эта Христова духовная любовь охладѣваетъ въ самомъ пастырѣ, а она непремѣнно оскудѣваетъ въ немъ при указанномъ уклоненіи отъ истиннаго пути пастырства, когда искусственные и внѣшніе чисто пріемы къ вліянію на паству и всѣ его мечтанія о скоромъ возрожденіи прихода и пасомыхъ окажутся тщетными, служеніе пастырское обращается въ форму обычной житейской профессіи со всѣми тѣми неприглядными явленіями, какія извѣстны всѣмъ намъ, и особенность самой природы этого служенія уничтожается.

Ложная увѣренность въ правотѣ своего пути при неудачахъ родитъ въ лучшемъ случаѣ разочарованіе и упадокъ ревности, и съ пастыремъ бываетъ то, что говоритъ Апостолъ: онъ начинаетъ творить дѣло Божіе съ небреженіемъ и холодностью; въ худшемъ случаѣ, презрѣніе къ паствѣ въ ошибочномъ мнѣніи о ея грубости, безчувственности, неблагодарности и тупости, тогда какъ нужно бы сознать скорѣе свою ошибку въ дѣлѣ подхожденія къ душѣ пасомыхъ и къ власти надъ душой ихъ.

Далѣе, въ результатѣ естественно и неизбѣжно холодная горделивая самозамкнутость, черствость, суровость къ паствѣ, какъ къ чему-то грубому, и въ собственномъ смыслѣ слова обладаніе надъ наслѣдіемъ Божіемъ, въ смыслѣ использованія власти надъ паствой даже въ матеріальномъ отношеніи. Естественно, что пастырство дѣлается тяжелымъ крестомъ, но уже безъ того сіянія, какое возможно, когда этотъ крестъ несется по духу Христову на Голгофу личнаго сораспятія, а посему и переходитъ въ духовное святое воскресеніе и торжество, а здѣсь часто въ уныніе и отчаяніе и разочарованіе въ своемъ дѣлѣ. И все это потому, что во время не сказано: не искушай, меня, сатано! Не искушай быстрымъ успѣхомъ вліянія на паству и властью надъ ней; не искушай миражемъ внѣшняго преуспѣянія приходской жизни и своей дѣятельности. Ибо когда пастырь предался въ душѣ своей этимъ началамъ тщеславія, самовлюбленности, духовной гордости, /с. 180/ когда поклонился внѣшнему преуспѣянію, какъ бы хлѣбу, а не слову Божію, онъ уже поклонился въ образѣ этихъ настроеній самому діаволу, не узнавши его въ этихъ искушеніяхъ, тогда какъ нужно было сказать, подобно Христу: отойди, сатана, Господу одному подобаетъ кланятися и ему одному служить. И, конечно, поклонившись этимъ діавольскимъ началамъ, онъ все же не пріобрѣлъ власти надъ паствой и міромъ, а окончательно утерялъ всякую возможность этой власти, ибо искуситель есть отецъ лжи, а не истины, а грѣхъ есть начало рабства, а не свободы, и гордость начало раздѣленія, а не любовной связи. И жажда власти есть начало жизни міра сего, а не служенія Господу, по слову «Его», кто болій, тотъ долженъ быть всѣмъ слуга. И пастырь, осквернившій и поправшій всякіе благодатные дары Св. Духа: — любви, цѣломудрія и духовной силы, самъ въ себѣ носитъ уже наказаніе своей невѣрности данному таланту въ видѣ рабства грѣху въ разнообразныхъ формахъ его проявленія, не исключая и грубыхъ пороковъ; ибо воистину горделиво, а не только малодушно, онъ какъ бы отрекся отъ Господа, не признавши Его пути пастырства и восхотѣвши работать въ свое имя. Путь такому пастырю одинъ: слезами глубокаго раскаянія омыть это свое паденіе, каъ бы оскверненіе духа благодати и отреченіе отъ Христа, путемъ подвига выработать духовную мощь и духовный вкусъ, приобрѣсти смиреніе и любовь только ко Христу и Его Отцу и идти, подобно вновь призванному Петру, въ слѣдъ Христа и непремѣнно со крестомъ на плечахъ. Ибо если и всякому христіанину это слѣдуетъ дѣлать, то тѣмъ болѣе пастырю. И побѣда надъ собой, въ смыслѣ власти надъ грѣховными настроеніями, будетъ первымъ успѣхомъ пастыря въ его дѣлѣ, будетъ первой побѣдой, которая родитъ ему и приведетъ и плѣнитъ ему души пасомыхъ. И этотъ путь подвига и борьбы со грѣхомъ — путь аскетизма — въ личной жизни пастыря существенно необходимъ по природѣ самаго пастырскаго служенія.

Это служеніе состоитъ въ руководствѣ душъ, въ борьбѣ со грѣхомъ, въ созиданіи ихъ по образу первозданнаго человѣка, по образу Христову.

Отсюда понятно, что пастырское руководство, должно сосредоточиваться главнымъ образомъ въ изученіи внутренней духовной жизни — ея законовъ, ея движенія въ томъ слож/с. 181/номъ процессѣ, который называется процессомъ нравственнаго возрожденія и борьбы со грѣхомъ.

Объ этомъ спеціально Говоритъ «аскетика», понимаемая въ широкомъ смыслѣ слова, какъ совокупность писаній св. подвижниковъ, собственнымъ опытомъ изучившихъ эти законы внутренняго процесса возрожденія и восхожденія человѣка къ духовному совершенству: въ болѣе узкомъ, какъ спеціальная наука, которой въ системѣ пастырскаго богословія должно быть отведено существенное мѣсто.

Примѣчанія:
[1] См. лекціи по пастырскому Бог. Архіеп. Антонія, мыслями котораго въ настоящей статьѣ мы пользуемся.
[2] Какъ говоритъ Архіеп. Антоній.
[3] Филип. 3, 16.
[4] Припомните слова Апостола о томъ, чѣмъ должна регулироваться свобода христіанина: всякій стоитъ или падаетъ Господеви, у всякаго свое духовное дарованіе, нужно не претыканіе ставить ближнему, а помогать ему, умаляя и ограничивая себя (1 Кор. 9, 24).
[5] А личность пастыря сама по себѣ не должна особенно значить. Ап. Павелъ хорошо выясняетъ роль пастыря въ посланіяхъ къ Коринфянамъ.
[6] Напр., на исповѣди мало строгости: «кто же не грѣшенъ,» — такое успокаиваніе во грѣхѣ.
[7] Носитель опредѣленной идеи и послѣдовательный въ своихъ принципахъ человѣкъ даже въ мірской жизни пользуется всегда уваженіемъ, даже у противниковъ: политическихъ и другихъ, а человѣкъ колеблющійся, куда вѣтеръ подуетъ и всѣмъ другъ, никогда не пользуется почетомъ.
[8] Архіеп. Антоній.
[9] Знаете, какъ люди ненавидятъ своего кумира, которому они прежде покланялись, если онъ на чемъ-либо преткнется и не оправдаетъ ихъ вожделѣній и ожиданій.
[10] Архіеп. Антоній.
[11] Ibid.
[12] То же самое буквально говоритъ и ап. Павелъ: вы терпите, когда кто васъ порабощаетъ, когда кто превозносится, когда кто бьетъ васъ въ лицо. Къ стыду говорю, что на это у васъ не доставало силъ. Согрѣшилъ ли я тѣмъ, что унижалъ себя, чтобы васъ вознести? Чего у васъ не достаетъ предъ прочими церквами, развѣ только того, что я не былъ вамъ въ тягостъ. Простите мою такую вину. Я охотно буду издерживать свое и истощать себя за души ваши, несмотря на то, что чрезмѣрно любя васъ, я меньше любимъ вами (2 Кор. 12, 13-15).

Источникъ: Смыслъ христіанскаго подвига. Изъ чтеній по Пастырскому богословію Архіеп. Ѳеодора, Ректора Московской Духовной Академіи. — Сергіевъ Посадъ: Типографія Св.-Тр. Сергіевой Лавры, 1911. — С. 157-181.

Назадъ / Къ оглавленію


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2019 г.