Церковный календарь
Новости


2019-06-19 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 126-е (1895)
2019-06-19 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 125-е (1895)
2019-06-19 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 124-е (1895)
2019-06-19 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 123-е (1895)
2019-06-18 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 122-е (1895)
2019-06-18 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 121-е (1895)
2019-06-18 / russportal
Свт. Григорій Богословъ. Слово 4-е, о мірѣ (1844)
2019-06-18 / russportal
Свт. Григорій Богословъ. Слово 3-е, о Святомъ Духѣ (1844)
2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 30-я (1956)
2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 29-я (1956)
2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 28-я (1956)
2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 27-я (1956)
2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 26-я (1956)
2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 25-я (1956)
2019-06-17 / russportal
Свт. Аѳанасій Великій. Посланіе къ Руфиніану (1903)
2019-06-17 / russportal
Свт. Аѳанасій Великій. Изъ 39-го праздничнаго посланія (1903)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 19 iюня 2019 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 16.
Церковная письменность

Архіеп. Иннокентій (Борисовъ) († 1857 г.)

Вл. Иннокентій (въ мірѣ Иванъ Алексѣевичъ Борисовъ), архіеп. Херсонскій и Таврическій, знаменитый проповѣдникъ, богословъ и духовный писатель. Родился 15 декабря 1800 г. въ г. Ельцѣ Воронежской губ. въ семьѣ священника. Окончилъ Орловскую духовную семинарію (1819) и Кіевскую духовную академію (1823). По окончаніи академіи въ 1823 г. переѣхалъ въ С.-Петербургъ, принялъ монашество и сталъ преподавать въ духовныхъ школахъ. Профессоръ С.-Петербургской духовной академіи (1824) и ректоръ Кіевской духовной академіи (1830). Архимандритъ (1826). Епископъ Чигиринскій (1836), Вологодскій (1841) и Харьковскій (1841). Архіепископъ (1845). Архіепископъ Херсонскій и Таврическій (1848). Членъ Россійской Академіи Наукъ (1841). Во время Крымской войны и обороны Севастополя (1853-1856) проявилъ удивительное мужество, не покинувъ свою паству въ годину испытанія. Несмотря на опасность, пріѣзжалъ прямо къ мѣстамъ боевъ, воодушевляя солдатъ своими проповѣдями, совершалъ богослуженія въ походныхъ храмахъ, посѣщалъ воиновъ въ лазаретахъ, гдѣ свирѣпствовалъ заразительный тифъ. Во время сраженій обходилъ ряды войскъ, ободряя героевъ. За доблестное служеніе Вѣрѣ, Царю и Отечеству въ тяжелое для Россіи время былъ удостоенъ ряда Высочайшихъ наградъ и поощреній. Особую славу архіеп. Иннокентія составляетъ необыкновенный проповѣдническій талантъ. Его поученія стали превосходнымъ образцомъ православнаго краснорѣчія; часть ихъ была переведена на языки — франц., нѣм., польск., серб., греч., армян. Скончался архіеп. Иннокентій въ Херсонѣ 26 мая 1857 г. въ день Пятидесятницы — праздникъ Святой Троицы. Сочиненія: Шесть томовъ (полное собраніе). СПб., 1908.

Сочиненія архіеп. Иннокентія (Борисова)

Сочиненія Иннокентія, архіепископа Херсонскаго и Таврическаго.
Томъ 3-й. Изданіе 2-е. СПб., 1908.

ПАДЕНІЕ АДАМОВО.

Бесѣда въ среду 2-ой недѣли Великаго поста.

И рече змій женѣ, что яко рече Богъ: да не ясте отъ всякаго древа райскаго? и рече жена змію: отъ всякаго древа райскаго ясти будемъ: отъ плода же древа, еже есть посредѣ рая, рече Богъ, да не ясте отъ него, ниже прикоснетеся ему, да не умрете. И рече змій женѣ: не смертію умрете. Вѣдяше бо Богъ, яко въ онь же аще день снѣсте отъ него, отверзутся очи ваши и будете, яко Бози, вѣдяще доброе и лукавое (Быт. 3, 1-5).

Увы, какъ не многаго стоило погубить насъ! Ибо вотъ все, чѣмъ діаволъ низринулъ въ бездну прародителей нашихъ! Для обольщенія насъ не употреблено ни знаменій, ни чудесъ, а только сказано нѣсколько словъ, — и мы не могли устоять противу нихъ! И какія это слова? Такія, что ихъ, казалось, могъ побѣдоносно отразить даже отрокъ. Въ самомъ дѣлѣ, кто повѣритъ нынѣ, чтобы Творецъ могъ, какъ клевещетъ змій, запретить человѣку что-либо по зависти и изъ опасенія, дабы онъ не сравнялся съ Нимъ въ совер/с. 449/шенствахъ? На такую клевету всякій готовъ съ отвѣтомъ, что у всеблагаго Бога не можетъ быть зависти, и что, съ другой стороны, человѣку нельзя быть вторымъ Богомъ: ибо два Бога невозможны. Столь же странно было думать, чтобы сего невозможнаго совершенства можно было достигнуть вкушеніемъ отъ плодовъ какого бы то ни было древа. И тутъ многіе и изъ насъ тотчасъ сказали бы, что никакой въ свѣтѣ плодъ древесный не можетъ сдѣлать этого. Между тѣмъ прародительница наша, — хотя и не одними сими мыслями и обѣщаніями, а и собственнымъ любопытствомъ и самымъ видомъ древа, — не тронется и увлечется, какъ увидимъ, до того, что, забывъ заповѣдь Божію и страхъ смерти, простретъ руку свою къ плоду запрещенному!... Не знакъ ли это, подумаетъ кто-либо, что прародители наши находились по уму своему въ состояніи еще не вполнѣ совершенномъ, и что потому они не вполнѣ же способны были вынести того искушенія, коему подвергнуты?

Нѣтъ, думать такимъ образомъ значило бы обвинять Провидѣніе Божіе въ томъ, что оно вывело на сраженіе воина, не снабдивъ его достаточно ни силою, ни оружіемъ. Такъ не поступаютъ и благоразумные изъ людей, кольми паче Богъ всеблагій и премудрый. Если человѣкъ подвергнутъ искушенію, то — потому, что могъ побѣдить его. Почему же не побѣдилъ? Потому, что не захотѣлъ побѣдить. Почему не захотѣлъ? Потому, что обладалъ свободою и допустилъ чувственности затмить въ себѣ разсудокъ. При такомъ затменіи и нынѣ самые высокіе по уму люди становятся иногда неразумнѣе малыхъ дѣтей, и совершаютъ такія дѣла, о коихъ каждый невольно спрашиваетъ: какъ эту странность могъ сдѣлать такой умный человѣкъ? — «Но при самомъ затменіи разсудка отъ чувственности», возразишь, «какъ можно было повѣрить такимъ невѣроятностямъ, какія говорилъ змій? Такое довѣріе не совмѣстно съ предполагаемымъ совершенствомъ первыхъ людей». А въ чемъ, скажи, состояло это совершенство и до чего простиралось? — Мы не должны умалять его, но не должны и преувеличивать: то и другое равно повело бы насъ къ мыслямъ неправильнымъ. Въ чемъ же состояло совершенство первыхъ людей, если смотрѣть на него безъ преувеличенія? — Въ томъ, во-первыхъ, что въ нихъ не было никакого природнаго недостатка /с. 450/ и порчи; въ томъ, далѣе, что они снабжены были прекрасными способностями душевными и тѣлесными; въ томъ, въ третьихъ, что вся природа ихъ была предрасположена къ добру и естественно отвращалась отъ всякаго зла; въ томъ, наконецъ, что въ душѣ ихъ, яко въ природномъ своемъ храмѣ на землѣ, всегда присутствовала благодать Божія, исполняя ихъ чувствомъ небеснаго довольства и радости. Но, при всей чистотѣ и благонастроенности, прародители наши не только не были, подобно Ангеламъ, утверждены въ добрѣ, но не имѣли еще и той нравственной твердости, какую имѣютъ нынѣ святые Божіи человѣки, кои, узнавъ худость грѣха изъ опыта, отвращаются отъ него, какъ отъ зла, уже извѣданнаго. Съ сей стороны пагубность грѣха стократъ болѣе извѣстна даже для каждаго изъ насъ, нежели сколько была она вѣдома для нашихъ прародителей. Преимущество горькое для насъ и печальное, но, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ, весьма важное! Не имѣя его (а его нельзя было имѣть безъ опыта), первый человѣкъ по тому самому былъ довѣрчивѣе къ самому невѣроятному. Надъ нимъ — въ извѣстномъ смыслѣ — сбылось то, что Апостолъ Павелъ замѣтилъ о любви, что она всему вѣру емлетъ; потому что сама, говоря всегда правду, не можетъ безъ особеннаго усилія и представить, чтобы кто-либо могъ говорить неправду. Подобный взглядъ на состояніе Адама въ раю имѣлъ св. Апостолъ Павелъ, когда писалъ къ Коринѳянамъ: боюся, да не како, якоже змій Еву прельсти лукавствомъ своимъ, тако истлѣютъ и разумы ваша отъ простоты, яже о Христѣ (2 Кор. 11, 3). И въ Эдемѣ была сего рода простота, — благая, вожделѣнная, чистая, святая, — но не имѣющая еще чувствъ, обученныхъ долгимъ ученіемъ въ различеніи добра и зла (Евр. 5, 14), которая по сему самому могла, прошедъ опытъ, обратиться въ искусство духовное и въ разумную непреклонность ко злу, но увлекшись чувственностію, могла также, хотя безъ злаго намѣренія, внять совѣту змія, забыть заповѣдь и вкусить отъ запрещеннаго древа.

Скажутъ, въ такомъ разѣ повременить бы искушеніемъ. Но доколѣ же временить? Изъ такого неопредѣленнаго состоянія простоты, иначе и нельзя было выйти окончательно, какъ посредствомъ опыта же и искушенія; чрезъ сто, двѣсти лѣтъ оно было бы то же, доколѣ не сдѣлано опыта. И Ангелы /с. 451/ на небѣ, если утвердились въ добрѣ, то также послѣ своего рода опыта, то есть, послѣ возмущенія Люцифера, когда, имѣвъ случай къ соблазну и искушенію, преодолѣли его и такимъ образомъ отошли навсегда отъ той роковой черты, которая предъ каждымъ свободнымъ существомъ отдѣляетъ, такъ сказать, небо отъ ада.

Послѣ сихъ предварительныхъ замѣчаній, братіе мои, понятнѣе будетъ, какъ змій-искуситель позволяетъ себѣ говорить совершенную ложь и выдавать за вѣрное вещи несбыточныя, и какъ прародительница наша не закрываетъ отъ нихъ, при самомъ началѣ, своего слуха.

Теперь перенесемся мыслію въ Эдемъ и приложимъ вниманіе къ бесѣдѣ нашей прародительницы съ искусителемъ.

По всему видно, что это несчастное собесѣдованіе происходило у самаго древа познанія: ибо послѣ того, какъ прельщенная жена рѣшилась преступить заповѣдь, тотчасъ сказано: и вземши яде — отъ того, то есть, древа, которое находилось непосредственно предъ нею, и къ коему стоило только простереть руку. Значитъ, Ева, до бесѣды съ зміемъ, сама собою подошла къ опасному древу. Почему и зачѣмъ? Потому ли, что оно стояло на пути, или весьма близко къ жилищу прародителей? Послѣдняго не видно, не изъ чего заключить и о первомъ: посему невольно приходитъ мысль, что это было въ Евѣ едва ли не слѣдствіемъ какого-то любопытства, которое вообще такъ свойственно природѣ нашей, и отъ коего доселѣ бываетъ не мало бѣдъ и искушеній.

Итакъ, праматерь наша теперь — предъ запрещеннымъ древомъ!... А змій давно тамъ и, можетъ быть, не разъ готовился къ нападенію, только не находилъ къ тому случая. Теперь онъ явился, — и злобный врагъ пользуется имъ со всею хитростію.

И рече змій: что яко рече Богъ, да не снѣсте отъ всякаго древа райскаго?

Въ словахъ сихъ — хитрость на хитрости. Рѣчь заводится не прямо о заповѣди и запрещенномъ древѣ, которое предъ глазами Евы; нѣтъ, змію до этого нѣтъ какъ бы никакого дѣла; — онъ только, пользуясь случайно встрѣчею Евы, хочетъ узнать объ одномъ предметѣ который давно лежитъ у него на сердцѣ и тревожитъ его, — не за него /с. 452/ самого, а за Адама и Еву; — а именно, чтó бы такое значило, что Богъ запретилъ имъ вкушать отъ всѣхъ плодовъ райскихъ? Жалѣть сихъ плодовъ, кажется, нечего: ихъ такъ много! да и чего они стоятъ Богу? Почитать ихъ вредными нельзя, они такъ видимо прекрасны и добры въ снѣдь! Наказывать такимъ образомъ Адама и Еву не за что: они не сдѣлали еще ничего противозаконнаго. А между тѣмъ ихъ положеніе становится отъ того даже для другихъ существъ страннымъ и жалкимъ. Быть въ саду, называться господами Эдема, и — не смѣть поднять руки, чтобы сорвать плодъ съ дерева!... Тутъ, явно, кроется какая-либо тайна и намѣреніе: чтó же бы все это значило? Что, яко рече Богъ, да не снѣсте отъ всякаго древа райскаго?

Такимъ образомъ, начало разговора было, повидимому, совершенно невинно и естественно. Змій усердствуетъ Адаму и Евѣ, какъ своимъ владыкамъ; думаетъ, что ихъ состояніе хуже, нежели какъ оно есть; — и спрашиваетъ. Ошибается, въ своемъ предположеніи; но ошибается, такъ сказать, отъ избытка усердія. Какъ послѣ сего не вразумить заблуждающаго и не сказать ему, что онъ напрасно думаетъ, яко бы Богъ запретилъ Адаму вкушеніе отъ всѣхъ деревъ райскихъ, что подобному запрещенію подвергнуто только одно дерево? Такого вразумленія требовали и признательность за усердіе и самая честь Божія, дабы змій не думалъ болѣе, что Богъ-Творецъ слишкомъ строгъ и нелюбосообщителенъ.

Одно, повидимому, могло удержать Еву отъ бесѣды съ зміемъ — это его способность говорить, несвойственная животному. Такая необыкновенность, казалось бы, должна изумить ее, и заставить пригласить мужа, или, по крайней мѣрѣ, первѣе всякаго отвѣта, спросить змія: откуда явилось у него слово? Но, во-первыхъ, что необыкновенно теперь — для насъ, то, можетъ быть, не такъ необыкновенно было въ Эдемѣ; то есть, можетъ быть, это былъ уже не первый опытъ, что существа невидимыя облекались, предъ человѣкомъ, во образъ существъ видимыхъ, дабы тѣмъ удобнѣе входить въ сообщеніе съ нимъ, яко существомъ, хотя нечуждымъ ихъ природы, но до времени принадлежащимъ наиболѣе міру видимому и чувственному. А если явленіе сіе было и необыкновенно, то самая необыкновенность въ свою чреду тотчасъ могла возродить любопытство и желаніе всту/с. 453/пить въ начатую со стороны змія бесѣду, дабы узнать, чтó будетъ далѣе. Даже могла возбудиться мысль: не есть ли такое необыкновенное и возвышенное состояніе змія слѣдствіемъ вкушенія отъ плода запрещеннаго. Въ такомъ случаѣ еще естественнѣе было желаніе продолжать бесѣду съ зміемъ, дабы узнать поскорѣе тайну завѣтнаго древа. И вотъ Ева, не медля, отвѣтствуетъ искусителю.

И рече жена змію: отъ всякаго древа райскаго ясти будемъ, отъ плода же древа, еже есть посредѣ рая, рече Богъ, да не ясте отъ него, ниже прикоснетеся ему, да не умрете.

Слова сіи еще такъ невинны, что ихъ могъ произнести самъ Ангелъ. Ибо, что дѣлаетъ Ева? Поясняетъ истину, вразумляетъ невѣдущаго змія, защищаетъ, хотя не прямо, отъ нареканія своего Творца и Благодѣтеля. Ибо сказать, чтó говоритъ теперь она, значило то же, что сказать: напрасно, змѣй, безпокоишься за насъ; твоему вопросу вовсе нѣтъ мѣста; Богъ не давалъ такого страннаго и строгаго запрещенія, какъ ты думаешь. — Одно только неожиданно въ словахъ Евы: заповѣдь Божія о древѣ познанія добра и зла является въ устахъ ея съ прибавленіемъ, котораго въ ней не было; а именно, Богъ не запрещалъ прикасаться къ древу, какъ говоритъ Ева, а только повелѣлъ не вкушать отъ плодовъ его. Откуда же явились слова сіи у Евы? Не погрѣшимъ, если, вслѣдъ за учителями Церкви, скажемъ, что они произошли въ ней отъ страха смерти въ сердцѣ, а страхъ сей отъ тайной наклонности къ запрещенному дереву. Не предосудительное чувство и страхъ — далъ бы Господь, чтобы мы хотя по страху оставались вѣрными заповѣдямъ Господнимъ! — но въ сердцѣ Евы можно было ожидать другаго чувства господствующаго, высшаго и лучшаго, то есть, любви и уваженія къ своему Творцу и Благодѣтелю. Посему, сими немногими прибавочными словами едва ли не обнаруживалась, невольно и непримѣтно для самой Евы, тайна ея душевнаго состоянія.

Змій тотчасъ примѣтилъ, что праматерь нашу въ повиновеніи Богу держитъ наиболѣе страхъ смерти; — и тотчасъ со всею силою ринулся на сію ограду, чтобы, опровергнувъ ее, овладѣть легковѣрною женою. И рече змій: не смертію умрете: вѣдяше бо Богъ, яко въ оньже день снѣсте отъ него, отверзутся очи ваши, и будете яко Бози, вѣдяще доброе и лукавое.

/с. 454/ Заговорить такимъ языкомъ значило уже сбросить съ себя всѣ личины; ибо кто говоритъ такимъ образомъ, тотъ явно показываетъ себя уже не тѣмъ, чѣмъ представлялся прежде, не существомъ, мало знавшимъ дѣло и потому вопрошавшимъ, а такимъ всевѣдцемъ, коему извѣстна вся тайна древа и заповѣди болѣе, нежели самому Адаму и Евѣ, который былъ какъ бы въ совѣтѣ Самаго Бога и знаетъ истинную причину, почему воспретилъ Онъ Адаму вкушеніе отъ сихъ плодовъ. И какая это причина? Не сожалѣніе о немъ, по причинѣ какой-либо опасности для него отъ плодовъ древа (въ нихъ, напротивъ, чудное свойство — отверзать у вкушающихъ очи и дѣлать ихъ богоподобными!); а опасеніе и зависть, чтобы Адамъ, питаясь такою чудесною пищею, не узналъ всего и не сравнился съ своимъ Творцемъ. То есть, какъ въ прежнихъ словахъ змія была хитрость на хитрости, чтобы только благовидно завязать съ Евою рѣчь; такъ въ настоящихъ словахъ была клевета на клеветѣ, дабы прямо соблазнить ее на вкушеніе отъ запрещенныхъ плодовъ: только, какъ тамъ, такъ и здѣсь, все продолжаетъ дышать мнимымъ доброжелательствомъ къ человѣку и усердіемъ къ возвышенію его благосостоянія. И вы вѣрите сему, какъ бы такъ говоритъ змій, — думаете, что дерево запрещено по причинѣ опасности отъ смерти? Какъ вы просты и недальновидны! — Умереть отъ этихъ плодовъ! Напротивъ, кто вкушаетъ ихъ, у того отверзаются очи, и онъ становится подобнымъ Богу, получая рѣдкую и чудную способность — знать добро и зло. Богъ вѣдалъ это, и вотъ причина запрещенія — Ему не угодно, чтобы вы сравнились съ Нимъ!.. Судите послѣ сего, стоитъ ли хранить такую заповѣдь и лишать себя — произвольно — такого совершенства?

Боже мой, воскликнетъ при семъ кто-либо, и эту ложь и клевету можно было выслушать равнодушно? И жена не отвратила своего слуха? Не поразила змія? Не возвратилась тотчасъ къ своему мужу? — Гдѣ любовь къ Творцу и Благодѣтелю? Гдѣ вѣра слову Его? Гдѣ стыдъ и совѣсть? Гдѣ самый страхъ смерти?

Очевидно, не было уже въ душѣ и сего спасительнаго страха, — этого послѣдняго якоря среди возставшей въ душѣ бури помысловъ. Куда дѣвался онъ? Исчезъ среди волнъ сомнѣнія, возбужденнаго словами искусителя, которое, какъ темное /с. 455/ облако, тотчасъ обняло всю душу, не дая видѣть за собою ничего, кромѣ роковаго дерева. Отъ каждаго изъ словъ змія раждалось множество мыслей, одна другой мрачнѣе, и каждая закрывала собою въ душѣ свѣтлый ликъ Отца небеснаго. — Такъ вотъ тайна заповѣди, думала долупреклонная уже, но еще не совершенно падшая, праматерь наша. Кто изъ насъ могъ проникнуть въ это? Значитъ, предъ нами, въ нашихъ рукахъ, давно находится средство быть яко Бози; — и мы, по невѣдѣнію, не пользуемся симъ драгоцѣннымъ средствомъ! Другія существа, даже зміи, сожалѣютъ о насъ; только мы одни не знаемъ своего состоянія! Что бы изъ насъ было уже доселѣ, если бы мы не были такъ просты!

Если искуситель, произнесши ужасныя слова, заставилъ въ то же время змія вкушать отъ плодовъ сего древа, то это еще болѣе могло расположить Еву къ мысли, что змій совершенно правъ, что напрасно говорено Богомъ, яко бы за вкушеніемъ отъ него слѣдуетъ смерть; вѣроятнѣе, напротивъ, что въ деревѣ кроется чудная способность сообщать вѣдѣніе; ибо змій, отъ него вкушающій, не только остается въ живыхъ, но и обладаетъ отъ того особенною мудростію.

Надлежало ожидать, по ходу бесѣды, что праматерь наша скажетъ что-либо въ отвѣтъ и на сіи послѣднія слова змія, отразитъ ихъ до времени чѣмъ-либо, или пожелаетъ доказательствъ на его клевету: если же они подѣйствовали на нее рѣшительно, то возьметъ тотчасъ плодъ и вкуситъ. И однако же ни того, ни другаго не было. Ева ничего не говоритъ змію, — знакъ, что слова его не нашли въ ней противорѣчія; не тотчасъ вкушаетъ и отъ плода запрещеннаго, — знакъ, что она находилась еще въ состояніи нерѣшимости. Состояніе души, подобное тому, когда внезапною бурею оборваны уже въ кораблѣ снасти, со всѣхъ сторонъ проникаетъ въ него вода, но кормило еще въ рукахъ кормчаго; стоитъ только не терять духа, удвоить усилія, взять мѣры противъ расщелинъ въ кораблѣ, переждать опасную минуту, — и потопленіе избѣгнуто. Какъ останется безъ дѣйствія эта драгоцѣнная возможность спасенія, какъ довершится наша погибель и торжество врага, увидимъ послѣ; а теперь извлечемъ изъ видѣннаго какой-либо урокъ въ наше назиданіе.

Видите, съ чего началась опасность? Съ того же, съ чего на морѣ, во время лѣтняго полудня, начинаются бури опас/с. 456/ныя. Среди чистаго неба является вдали малая, темная точка. Опытные мореплаватели, замѣтивъ это, тотчасъ даютъ кораблю направленіе, отличное отъ того, куда она движется. Иначе въ нѣсколько минутъ точка сія возрастетъ въ огромное облако, набѣжитъ на корабль и можетъ сокрушить его. Такъ и здѣсь. На свѣтлой душѣ Евы появился полусвѣтлый вопросъ змія: что яко рече Богъ? Вопросъ самъ по себѣ еще, какъ мы видѣли, невинный; но посмотрите, какъ онъ скоро возросъ въ темную тучу сомнѣній! Такъ опасны самые невинные, повидимому, вопросы и недоумѣнія касательно вѣры! Начнешь благонамѣреннымъ, повидимому, испытаніемъ, а кончишь явною хулою на Провидѣніе; ибо путь сомнѣній какъ спускъ съ крутой горы внизъ: первые шаги ровны и тихи, но послѣдующіе невольно ускоряются сами собою до того, что и хотѣлъ бы уже остановиться, но не можешь. Особенно опасенъ путь сомнѣній для неопытныхъ, какою была и праматерь наша. Но Еву, взамѣнъ неопытности, много ограждала еще отъ опасности невинность и чистота души, коихъ въ насъ нѣтъ. Нечистую душу, напротивъ, въ семъ отношеніи должно уподобить храминѣ, въ коей по всѣмъ угламъ разбросано множество разныхъ горючихъ веществъ; посему одна упавшая искра какого-либо сомнѣнія тотчасъ разливаетъ огонь по всей душѣ. Въ такомъ случаѣ откуда берутся вопросы и недоумѣнія! Душа становится подобна горѣ огнедышащей, изъ коей вылетаютъ и дымъ и пламя, вода и камни, подъ коими въ нѣсколько минутъ погребается невозвратно то, надъ чѣмъ трудились многіе годы.

Что же, подумаетъ кто-либо, ужели не надобно размышлять о заповѣдяхъ Божіихъ? Нѣтъ, мы не говоримъ сего, а только хотимъ внушить, что узнавать достоинство и пользу сихъ заповѣдей всего лучше не пытливымъ размышленіемъ объ ихъ причинѣ и цѣляхъ, а вѣрнымъ и постояннымъ исполненіемъ заповѣданнаго. Что сказалъ бы тебѣ опытный врачъ, предписавшій лекарство на твою болѣзнь, если бы ты сталъ сомнѣваться о немъ и философствовать? Примите, онъ сказалъ бы, лекарство, какъ предписано, и тогда судите по его дѣйствіямъ. Сего въ правѣ требовать отъ насъ и человѣкъ намъ подобный, который можетъ сто разъ ошибиться; кольми паче имѣетъ право на то Богъ всевѣдущій и неложный во всѣхъ словесѣхъ Своихъ. Что много думать о томъ, о чемъ до насъ /с. 457/ и за насъ разсуждено Самимъ Богомъ? Надобно принимать лекарство, а не мудрствовать о немъ. Посему души простыя ничего не могутъ лучше сдѣлать въ отношеніи къ предметамъ вѣры, какъ, заградивъ слухъ свой навсегда отъ всѣхъ споровъ и возраженій, ограничиться простымъ исполненіемъ заповѣдей Божіихъ и уставовъ св. Церкви. Для сего, можетъ быть, не безполезно будетъ передать вамъ разсказъ объ одномъ простомъ, но добромъ и твердомъ христіанинѣ, котораго злой духъ хотѣлъ привести въ сомнѣніе о вѣрѣ. «Какъ ты думаешь, вопросилъ онъ, о такомъ-то догматѣ?» Такъ же, отвѣчалъ онъ, какъ думаетъ св. Церковь. «А Церковь какъ думаетъ?» продолжалъ искуситель. Такъ же, какъ и я. «А ты?» Такъ же, какъ и Церковь. На всѣ дальнѣйшіе подобные вопросы былъ одинъ и тотъ же прежній отвѣтъ: и діаволъ, не находя мѣста къ уязвленію, отшелъ — посрамленъ. Вотъ примѣръ, какъ должно ограждать себя простымъ людямъ отъ искушеній въ вѣрѣ!

Тѣ же изъ насъ, кои самымъ званіемъ, или свойствомъ ума своего, или другими обстоятельствами, поставлены въ необходимость изслѣдывать истины вѣры въ ихъ основаніи и взаимной связи, да дѣлаютъ сіе важное дѣло съ благоговѣніемъ и страхомъ, памятуя, что имъ досталось идти опаснымъ и скользкимъ путемъ: да не выпускаютъ они никогда изъ виду злополучнаго примѣра прародительницы нашей, да не забываютъ, что всѣ бѣдствія, отъ коихъ страдаемъ мы, начались съ самаго невиннаго, повидимому, вопроса: что яко рече Богъ?

Не наша доля на землѣ знать все: всего не знаютъ и Ангелы на небѣ. — Самъ Сынъ Божій, находясь во днехъ плоти Своея (Евр. 5, 7), сказалъ о Себѣ, что Онъ не вѣдаетъ, когда наступитъ послѣдній день міра (Марк. 13, 32). Намъ ли покушаться на всезнаніе? Придетъ время, спадутъ узы плоти, отнимется завѣса чувственности: тогда узримъ, якоже есть (1 Іоан. 3, 2), и познаемъ, якоже познани есмы (1 Кор. 13, 12). Аминь.

Источникъ: Сочиненія Иннокентія, Архіепископа Херсонскаго и Таврическаго. Томъ III. — Изданіе второе. — СПб.: Изданіе книгопродавца И. Л. Тузова, 1908. — С. 448-457.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2019 г.