Церковный календарь
Новости


2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 30-я (1956)
2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 29-я (1956)
2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 28-я (1956)
2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 27-я (1956)
2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 26-я (1956)
2019-06-17 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 25-я (1956)
2019-06-17 / russportal
Свт. Аѳанасій Великій. Посланіе къ Руфиніану (1903)
2019-06-17 / russportal
Свт. Аѳанасій Великій. Изъ 39-го праздничнаго посланія (1903)
2019-06-16 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 120-е (1895)
2019-06-16 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 119-е (1895)
2019-06-15 / russportal
Преп. Антоній Великій. Письмо 14-е къ монахамъ (1829)
2019-06-15 / russportal
Преп. Антоній Великій. Письмо 13-е къ монахамъ (1829)
2019-06-15 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 1-й. Глава 2-я (1921)
2019-06-15 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 1-й. Глава 1-я (1921)
2019-06-15 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 24-я (1956)
2019-06-15 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 23-я (1956)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - понедѣльникъ, 17 iюня 2019 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 10.
Русская литература

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября (по др. дан. 29 іюня / 12 іюля) 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ войну Германіи съ С.С.С.Р., видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)
ПОВѢСТЬ «ВЪ МАНЧЖУРСКОЙ ГЛУШИ».
(Литерат. и попул.-научн. прилож. къ журналу «Нива». СПб., 1904).

XIII.

Адя сидитъ на постели въ крошечномъ нумерѣ единственной харбинской гостиницы — Гамартели. Гостиница представляетъ собой простой баракъ, наскоро сколоченный изъ бревенъ и досокъ, грязный и холодный. Въ нумерѣ едва можно повернуться одному человѣку, а въ немъ находится трое людей: Адя, горничная гостиницы /с. 24/ и портниха, одѣвающая Адю въ подвѣнечное платье. И Боже мой, какъ это платье, просто! Простое бѣлое шерстяное, кое-какъ отдѣланное и перешитое, служившее не одной невѣстѣ, съ помятыми и запыленными восковыми флеръ-д'оранжами. На душѣ у Ади неспокойно, нехорошо. Словно не она задумала эту свадьбу, не она согласилась идти подъ вѣнецъ, раздѣлить всѣ труды и невзгоды жизненной борьбы. Нѣтъ, теперь она бы бѣжала домой, кинулась бы на колѣни и просила бы, объ одномъ просила, — простить. Да поздно уже!

Поздно!..

Такъ вотъ оно, это житейское море, этотъ просторъ, въ который звалъ ее Саша, вотъ они удары волнъ, коверкающіе судьбу, лишающіе душевнаго покоя. А въ окна хлещетъ дождь, и умирающая манчжурская природа такъ безотрадно холодна, уныла и тосклива.

Вчера они гуляли по Харбину. Пески, грязь, широкія улицы съ деревянными панелями и низенькіе дома-балаганы. Они дошли до Сунгари. Безпокойно катила желтоватыя воды рѣка. Тамъ, далеко на сѣверѣ, чуть синѣли горы, тамъ была Сибирь. Флотилія судовъ съ заколоченными каютами стала на зимовку, пристань замерзла, и толпы голодныхъ оборванныхъ китайцевъ жались у конторъ, въ ожиданіи какихъ-либо наймовъ. Маленькій, желтый и грязный китайченокъ съ забавной прической, съ собранными на затылкѣ въ пучокъ для будущей косички короткими и жесткими волосами, неотступно бѣжалъ за ними, жалобно вопія.

Шанго капитанъ, деньга, давай: папа, мама убили!..

И жалобные стоны его, и сѣрое небо, и желтая рѣка съ грязными берегами — все составляло картину чего-то безобразнаго, тоскливаго, мучи/с. 25/тельнаго и страшнаго. И Адѣ казалось, что тутъ никогда не бываетъ весны, тепла, голубого неба, что этотъ желто-сѣрый колоритъ холмовъ и дали вѣченъ, что всегда пустынна рѣка и рвутъ сердце жалобные стоны: «Шанго капитанъ — деньги давай»...

И ей было жутко. Она смотрѣла съ деревянныхъ мостковъ, какъ въ громадныхъ желѣзныхъ кессонахъ люди клали камни, возводя быки, она была въ сараѣ, освѣщенномъ электричествомъ и полномъ громадныхъ машинъ. Машины стучали и хрипѣли, колеса вертѣлись, поршни двигались, рычаги качались. Молодой инженеръ объяснялъ ей значеніе машинъ, съ гордостью разсказывалъ, какой громадный будетъ Сунгарійскій мостъ, какъ скоро его строятъ, а Адя чувствовала только ужасъ, и ей казалось, что страшный кошмаръ давитъ ее наяву.

Она была и на строящемся вокзалѣ, видѣла громадный остовъ кирпичнаго зданія, обширныя пустыя залы, залитыя известкой, пыльныя и грязныя, и впечатлѣніе кошмара ее не покидало. Они послали телеграммы. Были у начальника мужа, покупали, и брали на прокатъ принадлежности вѣнчанія.

И все это было такъ не радостно, не торжественно — не свадебно.

...«Догорѣли огни, облетѣли цвѣты!..» праздникъ прошелъ, не наступивъ.

Ночевала она одна въ маленькомъ нумерѣ. И всю ночь не сомкнула глазъ. Крысы бѣгали по потолку, прыгали, возились, вскакивали на нее, а она лежала, окутавшись съ головою въ доху, не зная, чтó дѣлать, и дрожала отъ ужаса, не смѣя высунуть руку, чтобы зажечь свѣчу. И такъ было до утра. Съ разсвѣтомъ крысы угомонились, но зато полилъ такой унылый безотрадный дождь, что тоска и жуть еще сильнѣе охватили бѣдную Адю...

/с. 26/ День прошелъ скучный, томительный, длинный.

И вотъ она одѣвается на свадьбу...

Боже мой, сколько ироніи судьбы видится ей въ этомъ сознаніи, что она одѣвается на свадьбу! Ей вспоминается ея подруга Лидя Кондаурова, у которой она была на свадьбѣ четыре мѣсяца тому назадъ. Въ громадной спальнѣ, строго выдержанной въ стилѣ Louis XV, передъ большимъ трюмо, три горничныя и портниха, ползая на колѣняхъ, со ртами, полными булавокъ, одѣвали и убирали Лидю. И Лидя, хорошенькая брюнетка съ пухленькимъ вздернутымъ носикомъ и большими, какъ темныя вишни, глазами, все дурнѣла и дурнѣла отъ ихъ усилій. Madame Кондаурова, толстая, рыхлая, торжественная въ своемъ атласномъ платьѣ, сидѣла въ креслѣ. Тутъ была и Адя, такая нарядная въ бѣлыхъ башмачкахъ, шелковыхъ ажурныхъ чулочкахъ, тонкихъ юбочкахъ въ массѣ плоекъ и бѣломъ шелковомъ платьѣ, разрисованномъ по верху акварелью. Вся комната была пропитана запахомъ духовъ и ароматомъ цвѣтовъ, большіе букеты и корзины которыхъ стояли и на столахъ, и на стульяхъ, — вездѣ. Громадная кровать, покрытая дорогою живописью, низкая и широкая, стояла въ углу, накрытая дорогимъ, вышитымъ шелками, одѣяломъ. Вездѣ были ковры, фарфоръ, серебро и хрусталь...

Здѣсь, въ этомъ нумеркѣ, въ которомъ негдѣ повернуться, пахло крысами, гнилой водой, сквернымъ умывальникомъ. И платье, въ которое убирали Адю, было бѣдное, поношенное платье... И Адѣ хотѣлось плакать.

Когда она поднесла къ своему лицу маленькое зеркальце въ жестяной рамочкѣ — она удивилась. Въ простомъ и грязномъ вѣнкѣ изъ флеръ д'оранжей, /с. 27/ съ помятой фатою она была гораздо красивѣе Лиди Кондауровой. Зеркало отразило худое, блѣдное, истомленное тоскою и физическими страданіями лицо съ громадными синими глазами... Такія лица рисовали византійцы ангеламъ. Такія лица рисуетъ Васнецовъ.

Будто вся душа ея вошла въ эти громадные лучистые глаза и силится покинуть несчастное, жалкое, истомленное тѣло...

Адя любовалась собою...

Можно войти...

Это посажёный отецъ и шаферъ. Оба — офицеры пограничной стражи. Оба чужіе, незнакомые. Посажёной матери у нея нѣтъ... Бывшія въ Харбинѣ дамы разъѣхались въ виду осенняго времени.

Шаферъ привезъ букетъ... бумажныхъ цвѣтовъ... Да и тѣ съ трудомъ достали у китайцевъ. Бѣлые и красные, грубо сдѣланные жертвенные цвѣты Будды, безъ листьевъ, безъ зелени, такъ мало походили на то, чтó принято называть свадебнымъ букетомъ!

Посажёный отецъ неловко благословилъ ее дешевенькимъ образомъ, привезеннымъ имъ съ собою. И, опускаясь передъ нимъ на колѣни и цѣлуя образъ, Адя вся была проникнута и торжественностью, и жалостью обстановки. Она дѣлала страшныя усилія, чтобы не разрыдаться...

Посажёный отецъ, пожилой подполковникъ, въ эполетахъ и перевязи, густо краснѣлъ подъ туго стягивавшимъ его шею мундиромъ. И ему, и шаферу было неловко, тяжело: они старались смотрѣть въ сторону... У посажёнаго лицо было доброе, онъ отъ души жалѣлъ эту маленькую хрупкую дѣвушку, которой совсѣмъ не мѣсто было здѣсь, въ манчжурской глуши. Онъ хотѣлъ ее ободрить, помочь ей, но онъ отвыкъ говорить съ женщинами и потому молчалъ.

/с. 28/ — А тяжеленько вамъ здѣсь будетъ, сударыня, — наконецъ, проговорилъ онъ и запыхтѣлъ, и засопѣлъ.

Шаферъ, молодой офицеръ, съ лицомъ, покрытымъ веснушками, съ рыжими короткими волосами, словно испугался, что подполковникъ вздумаетъ говорить и дальше и «ляпнетъ» какую-нибудь глупость, быстро просунулся впередъ и сказалъ, глядя на часы:

Намъ пора!

Посаженый отецъ предложилъ руку Адѣ, она машинально взяла ее, и они пошли. Она не помнила, какъ шагали они по грязному и вонючему коридору, сопровождаемые любопытными взглядами лакеевъ и горничныхъ, какъ вышли на подъѣздъ и сѣли на парнаго извозчика. Она съ посажёнымъ отцомъ рядомъ, напротивъ шаферъ съ цвѣтами. На ней поверхъ платья была все та же злосчастная накидка цвѣта beige.

Въ церкви народу было много, все празднаго, любопытнаго, чужого народа. Отъ золотыхъ погонъ, перевязей и портупей, отъ исключительно мужского общества она имѣла какой-то странный видъ. Будто панихида или военное молебствіе совершалось въ ней. Женихъ ожидалъ ее у входа. Хоръ пѣвчихъ изъ солдатъ и рабочихъ привѣтствовалъ ее пѣніемъ, псаломщикъ попросилъ ее подойти къ мѣсту, гдѣ продаютъ свѣчи, и она машинально что-то написала подъ его диктовку.

Саша въ мундирѣ и эполетахъ, при орденахъ, взволнованный и торжественный, показался ей совсѣмъ другимъ Сашей, и съ ужасомъ она почувствовала, что сердце ея не бьется любовью къ нему, что ей только страшно и стыдно, мучительно стыдно передъ всѣми этими людьми, которые собрались, чтобы смотрѣть на нее. Вѣдь не молиться, въ самомъ дѣлѣ, /с. 29/ за нее пришли эти люди, которыхъ она совсѣмъ, совсѣмъ не знала.

И въ тѣ минуты, когда старенькій священникъ крестилъ ихъ золотыми колечками и говорилъ страшныя слова: «Обручается рабъ Божій Александръ рабѣ Божіей Аделаидѣ», — въ ней вихремъ неслись мысли, странныя, дикія мысли. Она вспомнила мать, покойнаго отца; мать энергичную, красивую, отца такого безличнаго; вспомнила Петербургъ. Тамъ дѣвичье воображеніе какъ-то иначе рисовало все это, больше поэзіи было въ грёзахъ о свадьбѣ, о женихѣ, «о немъ». Здѣсь, на дѣлѣ, все это было какъ-то не такъ, какъ-то мучительно просто.

Она хотѣла молиться. Но слова, которыя говорили и священникъ, и псаломщикъ, — были ей непонятны и не трогали ея душу. Въ ней неотвязно неслась мысль — бѣжать, пока не поздно...

Нѣтъ... поздно уже.

А свадьба совершалась съ поразительной быстротой. Уже шафера подняли надъ ними вѣнцы, уже ее ведетъ рука съ рукой Саши священникъ и шафера сзади неловко переступаютъ и тяжело дышатъ, уже имъ даютъ пить вино, и Саша цѣлуетъ ее робко и сконфуженно.

Потомъ поздравленія. Цѣлый поѣздъ извозчиковъ, несущихся съ дикими криками по пыльной дорогѣ Харбина, опять гостиница Гамартели и свадебный обѣдъ...

Какъ мучительно пошлъ былъ этотъ обѣдъ!

Трубачи, стѣснившіеся въ сосѣдней бильярдной, гремѣли марши и вальсы, тѣсная столовая была набита офицерами, въ окна и въ двери заглядывали любопытныя, циничныя лица.

Для нихъ это былъ праздникъ, маленькое развлеченіе среди однообразной глади харбинской жизни... Обѣдъ, /с. 30/ музыка, предлогъ собраться вмѣстѣ, поболтать, выпить. На нее какъ-то мало обращали вниманія. Шаферъ съ рыжими волосами таскалъ сзади нее накидку и букетъ и все говорилъ: «Не волнуйтесь, пожалуйста!» — да адъютантъ приставалъ къ ней съ вопросами, какой ея любимый вальсъ, и что она прикажетъ сыграть трубачамъ.

Закусываніе длилось долго, потому что выпивали по одной, потомъ повторяли, и еще потому, что поваръ гостиницы на славу отличился съ горячими закусками, и каждый хотѣлъ ихъ всѣ перепробовать. Посажёный отецъ на большой тарелкѣ принесъ ей и балыка, и икры, и какой-то рыбы. Принесъ и водки «согрѣться» и «отойти». Она ничего не ѣла.

Между тѣмъ, лица у офицеровъ, тѣснившихся у закусочнаго стола, раскраснѣлись, разговоры стали громче, безцеремоннѣе. Подали супъ, начали садиться. Она ничего не ѣла весь этотъ день, она была голодна, но и ѣсть ничего она не могла. И костюмъ съ кисейною фатою, и неловко, не по ней сшитое платье, и то исключительное вниманіе, которое на нее обращали, наконецъ, то, что она была здѣсь единственная женщина, — все это измучило ее, довело почти до нервнаго потрясенія. И Адя сидѣла молчаливая, тупая, измученная.

Но этого никто не замѣчалъ. Она была красивая молодая женщина, подвѣнечный уборъ къ ней шелъ, и всякому хотѣлось обратить на себя вниманіе, щегольнуть передъ нею.

За шампанскимъ, которое подали сейчасъ же послѣ супа и котораго было очень много, языки развязались. Заговорили всѣ сразу. И вотъ посажёный отецъ, сидѣвшій по лѣвую руку невѣсты, поднялся и, пригласивъ помолчать, началъ рѣчь. Чтó могъ онъ сказать? Онъ съ Адей познакомился только теперь, онъ не привыкъ гово/с. 31/рить, не умѣлъ, стѣснялся, но онъ чувствовалъ, что ему нужно сказать нѣсколько словъ, и онъ говорилъ:

Господа, я считаю своимъ долгомъ, — мягкимъ и вкрадчивымъ теноркомъ, такъ не шедшимъ къ его мужественной фигурѣ, съ окладистой бородою, говорилъ онъ: — своимъ, такъ сказать, служебнымъ долгомъ, поздравить нашу семью, нашу пограничную семью съ новымъ членомъ... У каждаго изъ насъ...

Далеко не у каждаго, — крикнулъ кто-то съ лѣваго края стола, очевидно, заранѣе угадывая, чтó хочетъ сказать подполковникъ.

У каждаго, — упрямо повторилъ посажёный отецъ: — есть тамъ, въ Россіи, семья. У меня въ Калужской губерніи... — слеза задрожала въ его сѣрыхъ, выцвѣтшихъ глазахъ, — въ Калужской губерніи, остались жена, да четверо дѣтей. Вотъ служу здѣсь, имъ все посылаю...

Подполковникъ увлекся воспоминаніями о семьѣ своей, оставшейся тамъ, въ Россіи, и продолжалъ:

Сынъ кадетъ... трое малютокъ, жена больная — а вотъ я здѣсь съ вами и пью, и служу... Да, а между тѣмъ, да вотъ, напримѣръ, это тоже поразительно... — онъ окончательно запутался и не зналъ, чтó говорить дальше.

Но могучее «ура», покрытое звуками туша, сыграннаго музыкантами, не дало ему договорить. Раздались крики «здоровье новобрачныхъ», кто-то крикнулъ «горько» — его поддержали, и нѣсколько минутъ крики «горько» стономъ стояли въ маленькой залѣ. Саша приблизилъ къ Адѣ свои губы, пахнувшія виномъ, и поцѣловалъ ее...

Такъ нехорошъ, такъ мучителенъ былъ этотъ поцѣлуй!..

А въ залѣ гомонъ все усиливался. Какой-то худой и желтый поручикъ /с. 32/ съ черной всклокоченной бородой и горящими, какъ два угля, глазами вдругъ вскочилъ на столъ, среди посуды, тарелокъ и бутылокъ. Двое удерживали его за полы мундира, онъ отбивался отъ нихъ, нѣсколько человѣкъ апплодировало ему. Лицо его было искажено не то восторгомъ, не то злобою; ослѣпительно бѣлые зубы сверкали изъ-подъ черныхъ усовъ, и весь онъ, извивающійся, какъ змѣя, черный и экзальтированный, походилъ на сумасшедшаго.

Господи, Боже мой! Что это? — спросила, испуганная не на шутку, Адя.

Это нашъ поэтъ, грузинъ, князь Нашвадзе... — отвѣтилъ шаферъ: — онъ будетъ рѣчь говорить; онъ всегда, когда вдохновится, такой, будто съ цѣпи сорвался, а какіе стихи онъ пишетъ! Это гордость наша... Талантъ!

А талантъ, между тѣмъ, корчился всѣмъ худымъ своимъ тѣломъ отъ жестикуляціи.

Господа! — кричалъ онъ хриплымъ голосомъ, съ сильнымъ восточнымъ акцентомъ. — Мы не понима-а-емъ эт-таго событія! Для насъ, погрязшихъ въ тинѣ мелочныхъ заботъ, забывшихъ все родное, не ясна эт-та свадьба! Мы привыкли рубить все сплеча, — онъ выхватилъ шашку изъ ноженъ и сталъ махать ею. Надъ головами офицеровъ, показывая, какъ привыкла она рубить все сплеча, — какъ рубимъ головы китайцамъ!..

Онъ задыхался, хрипѣлъ, срывался съ голоса и шипѣлъ, но паѳосъ не покидалъ его.

И вдругъ, среди харбинскихъ пустынь и горъ, песковъ и рѣкъ, святой явился человѣкъ... Онъ все молчалъ... Но красотой духовной свѣтилось намъ его чело! И все въ пустынѣ прояснилось, и въ сердцѣ счастье зацвѣло!.. Тотъ человѣкъ былъ /с. 33/ ангелъ съ неба, прелестной женщиной рожденъ, рѣшилъ питаться нашимъ хлѣбомъ, — въ лицѣ невѣсты прибылъ онъ! — Цвѣтутъ, сіяютъ наши души, — и скуки нѣтъ, прошла печаль, небесный гласъ ласкаетъ уши, — и нашей жизни намъ не жаль!.. Да счастливъ будетъ ангелъ въ сей храминѣ, съ земнымъ созданіемъ вдвоемъ, — а мы за ужиномъ въ Харбинѣ — имъ «мривалъ -джаміеръ» споемъ!..

Какъ ни былъ безсмысленъ этотъ экспромптъ — онъ возбудилъ бурю восторговъ.

«Поэтъ! браво, Нашвадзe! Этакій молодчичинадзе» — раздавалось кругомъ.

Нѣсколько голосовъ пытались-было затянуть застольную грузинскую пѣсню «мривалъ-джаміеръ», но мотивъ ея знали только двое, трое, переведенныхъ съ Кавказа, остальные не знали ни мотива, ни словъ, — и потому пѣніе такъ и замерло на первой фразѣ. Нашвадзе торжественно свелъ со стола какой-то усачъ, цѣловалъ его въ губы.

Такой, право, талантище этотъ Нашвадзе, — проговорилъ Адѣ подполковникъ, ея посажёный отецъ: — это онъ такъ сразу, съ экспромпта, сказалъ, а вы бы почитали, какъ онъ пишетъ! Какъ славно написалъ онъ сатирическіе стишки про послѣднюю войну. Ей-Богу, правда, хорошо!..

Адя молчала. Силы покидали ее. Лицо стало восковымъ, прозрачнымъ, и только громадные лучистые глаза, не мигая, смотрѣли куда-то въ пространство грустно... такъ, грустно!

Эге! Барыня-то наша, того... устала, бѣдняжка, видно съ дороги, — проговорилъ тотъ ротмистръ съ сѣдой бородкой, который устраивалъ ее въ товарномъ вагонѣ. — Надо ей и покой дать...

«Барыня устала», — молніей облетѣло весь столъ, разговоры стихли.

А знаете что, господа, — предло/с. 34/жилъ ротмистръ: — пусть молодые идутъ къ себѣ, а мы еще побесѣдуемъ здѣсь...

Посажёный отецъ подалъ Адѣ руку и мимо музыкантовъ повелъ ее по коридору въ ея нумеръ. Саша шелъ сзади.

Холодно и темно было въ нумерѣ, тѣсномъ, какъ пароходная каюта. Подполковникъ дрожащими руками зажегъ единственную свѣчку нумера, и грустный свѣтъ освѣтилъ жилище новобрачныхъ...

Спокойной ночи, — проговорилъ Подполковникъ.

Спокойной ночи, — кланяясь, сказалъ шаферъ, провожавшій ихъ, и передалъ букетъ, поцѣловавъ Адѣ руку...

Они остались одни.

Въ комнатѣ было неприбрано. Адя еще не привыкла убирать сама за собой, а горничныя въ Харбинѣ были рѣдкими представительницами женскаго пола и потому гнушались такой черной работы. Можно было бы, конечно, позвать китайца-коридорнаго, но Адя и стыдилась, и боялась его помощи. Постель ея была смята; на ней сидѣли во время одѣванія Ади къ вѣнцу, — и не постлана; юбки лежали кругомъ на полу, — какъ были сняты, такъ и остались; вода изъ умывальника не была вынесена и свѣжая не была налита...

Но Адя не замѣчала этого безпорядка. Въ полусознаніи опустилась она на постель и закрыла лицо руками...

Адя, милая Адя, — услыхала она страстный шопотъ: — мы одни! Наконецъ — ты моя жена!..

Она открыла глаза. Саша въ мундирѣ и эполетахъ стоялъ передъ нею на колѣняхъ. Глаза его горѣли, страстью...

И ужасъ, и ненависть къ этому человѣку, еще недавно такъ нѣжно любимому, и страхъ передъ нимъ охватили ее...

/с. 35/ — Уйдите отсюда... — молящимъ шопотомъ заговорила она: — я прошу васъ оставить меня одну, совершенно одну...

Адя, милая... Куда же я уйду... Вѣдь нельзя же, въ самомъ дѣлѣ...

Ахъ, да неужели вы не понимаете!.. Боже, Боже мой! — и, закрывъ снова лицо руками, она упала на подушки и зарыдала.

Саша долго сидѣлъ подлѣ, ожидая, когда пройдетъ этотъ нервный припадокъ, но, очнувшись, она снова умоляла его уйти и опять плакала...

И онъ ушелъ. А она, наконецъ, выплакавъ всѣ слезы, такая несчастная, такая одинокая и забитая, заснула тихимъ сномъ...

Свѣчка догорѣла, вспыхнула раза два, чадя бѣлымъ ѣдкимъ дымомъ, и погасла. Комната погрузилась во мракъ. Крысы вышли изъ своихъ норъ и опять завозились, и запрыгали надъ бѣдной Адею. Но она ничего теперь не слыхала. Она спала крѣпкимъ ровнымъ сномъ. Организмъ наверстывалъ свое, нервы требовали отдыха...

Источникъ: Повѣсть П. Н. Краснова Въ манчжурской глуши. // Ежемѣсячныя литературныя и популярно-научныя приложенія къ журналу «Нива» на 1904 г. за Май, Іюнь, Іюль и Августъ. — СПб.: Изданіе А. Ф. Маркса, 1904. — Стлб. 23-35.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2019 г.