Церковный календарь
Новости


2019-07-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ III-й, Ч. 6-я, Гл. 18-я (1922)
2019-07-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ III-й, Ч. 6-я, Гл. 17-я (1922)
2019-07-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ III-й, Ч. 6-я, Гл. 16-я (1922)
2019-07-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ III-й, Ч. 6-я, Гл. 15-я (1922)
2019-07-18 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 66-я (1956)
2019-07-18 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 65-я (1956)
2019-07-18 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 64-я (1956)
2019-07-18 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 63-я (1956)
2019-07-18 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 62-я (1956)
2019-07-18 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 61-я (1956)
2019-07-18 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 3-й. Слово 38-е (1975)
2019-07-18 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 3-й. Слово 37-е (1975)
2019-07-18 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 3-й. Слово 36-е (1975)
2019-07-18 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 3-й. Слово 35-е (1975)
2019-07-18 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 1-й. Глава 24-я (1921)
2019-07-18 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 1-й. Глава 23-я (1921)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - четвергъ, 18 iюля 2019 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 10.
Литература Русскаго Зарубежья

Тэффи (Н. А. Лохвицкая-Бучинская) († 1952 г.)

Тэффи (наст. имя Надежда Александровна Лохвицкая, по мужу — Бучинская), знаменитая русская писательница и поэтесса. Родилась 9 (22) мая 1872 г. въ С.-Петербургѣ въ дворянской семьѣ; сестра поэтессы Мирры Лохвицкой и ген.-лейт. Н. А. Лохвицкаго, военнаго дѣятеля, одного изъ лидеровъ Бѣлаго движенія въ Сибири. Получила прекрасное домашнее образованіе. Начала публиковаться съ 1901 г. Была извѣстна сатирическими стихами и фельетонами, входила въ составъ постоян. сотрудниковъ журнала «Сатириконъ». Въ 1910 г. въ изд-вѣ «Шиповникъ» вышла 1-я книга ея стихотвореній «Семь огней» и сборникъ «Юморист. разсказы». Затѣмъ послѣдовали сборники «И стало такъ...» (1912), «Дымъ безъ огня» (1914), «Неживой звѣрь» (1916). Октябрьскій переворотъ Тэффи не приняла и въ 1919 г. эмигрировала, поселившись въ Парижѣ. Заграницей она активно писала разсказы и стихи, которые печатались въ газетахъ «Сегодня» (Рига), «Возрожденіе» (Парижъ), «Послѣднія Новости» (Парижъ), «Новое Русское Слово» (Нью-Іоркъ), журналахъ «Жаръ-Птица» (Берлинъ-Парижъ), «Перезвоны» (Рига), «Иллюстрированная Россія» (Парижъ) и др. Ея пьесы ставили русскіе театры въ Парижѣ, въ Берлинѣ, въ Лондонѣ, въ Варшавѣ, въ Ригѣ, въ Шанхаѣ, въ Софіи, въ Ниццѣ, въ Бѣлградѣ. Ея творчество высоко цѣнили многіе извѣстные писатели, такіе какъ Бунинъ, Зайцевъ, Сологубъ, Аверченко, Андреевъ, Купринъ и мн. др. Всего было опубликовано болѣе 30 ея книгъ. Писательница по праву считается одной изъ крупнѣйшихъ фигуръ русскаго зарубежья. Скончалась Тэффи въ Парижѣ 23 сентября (6 октября) 1952 г. и была похоронена на русскомъ кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ-де-Буа.

Сочиненія Тэффи (Н. А. Лохвицкой-Бучинской)

Тэффи (Н. А. Лохвицкая-Бучинская) († 1952 г.)
«ТАКЪ ЖИЛИ». РАЗСКАЗЫ.

ПОЗОРЪ.

Передъ Рождествомъ пріѣхалъ въ усадьбу Селиверстовъ, извѣстный лошадникъ.

Глазки у него были маленькіе, мокренькіе и все время врали, что бы самъ Селиверстовъ ни говорилъ и въ чемъ бы ни клялся.

Привезъ онъ съ собой еще какого-то Пелагеича — личность совсѣмъ неопредѣленную, безъ пола, безъ возраста, обмотанную шарфомъ выше ушей, а изъ-за шарфа торчала сѣдая шерсть, не то отъ тулупа, не то собственная — пелагеичева.

Ты, братъ Пелагеичъ, поди, посиди пока на кухнѣ, — отослалъ его Селиверстовъ и тѣмъ сразу опредѣлилъ пелагеичевъ рангъ.

А самъ пошелъ охаживать помѣщика.

Охаживалъ четыре дня.

Выпивали за завтракомъ, выпивали за обѣдомъ, выпивали за ужиномъ.

Селиверстовъ нравился помѣщику, потому что вкусно обо всемъ разсказывалъ, смачно крякалъ, лукаво подмигивалъ и льстилъ.

Да ужъ, Верьянъ Иванычъ, такого другого, /с. 6/ какъ ты, и искать не стоитъ, — все равно не найдешь: а и найдешь — не обрадуешься.

Селиверстовъ подмигивалъ.

Не обрадуешься, другъ ты мой, потому что дѣло съ тобой вести надо тонко. Даромъ, что баринъ, а всякаго околпачишь.

И вралъ глазами и подмигивалъ такъ лукаво, что у помѣщика на душѣ щекотно дѣлалось.

Онъ невольно впадалъ въ тонъ Селиверстова, покрякивалъ послѣ рюмки водки и подмигивалъ:

Э, что тамъ, братъ Селиверстовъ! Мы, братъ, оба сами съ усами, пальца въ ротъ не клади!

И мало-по-малу охаживался, т. е. сдавался на доводы Селиверстова вести лошадей самому на городскую ярмарку, а не ждать покупателей на домъ.

Шутъ его знаетъ, — говорилъ онъ вечеромъ женѣ. — Твой отецъ, дѣйствительно, дурака валялъ. Заводишко-то у васъ паршивый, — по одежкѣ протягивай ножки, нечего тутъ покупателей высиживать. Мы тоже сами съ усами!

Жена въ ужасѣ вздѣвала руки кверху съ тѣмъ расчетомъ, чтобы кружевные рукава парижскаго капота откидывались крыльями на спину, и восклицала:

Валерьянъ, какъ ты выражаешься! Какое у тебя ужасное арго!

По два раза въ день выводили лошадей.

Лошади, немного одичавшія въ зимней темнотѣ конюшни, косили злыми, сузившимися глазами и поджимали по собачьи заднія ноги.

/с. 7/ Изъ кухни выскакивалъ Пелагеичъ, выдѣлывалъ какіе-то выверты, щупалъ лошадямъ хвосты, смотрѣлъ языки и вдругъ свирѣпо вскрикивалъ, взмахнувъ руками передъ самой лошадиной мордой:

Но-о! Балуй!

Помѣщикъ тоже щупалъ хвосты, кричалъ «балуй» и говорилъ, что онъ съ усами.

Лошадей уводили. Пелагеичъ уходилъ въ кухню тихо и понуро, какъ отлаявшая собака, и отъ сѣрой не то тулупьей, не то его собственной шерсти шелъ паръ.

Селиверстовъ отъ завтрака до обѣда бродилъ одинъ по двору, шевелилъ за спиной пальцами, смотрѣлъ, какъ идетъ снѣгъ, дѣловито и хозяйственно оглядывалъ тучи, словно принюхивался къ нимъ, а глазки его бѣгали и врали и охаживали.

На третій день помѣщикъ совсѣмъ оселиверстился и такъ заговорилъ, что жена изъ сосѣдней комнаты нѣкоторое время думала, что это Селиверстовъ самъ съ собой на два голоса разговариваетъ.

Такъ, значитъ, ѣхать самому, братецъ ты мой? Могимъ, очень даже могимъ.

А и штука ты, Верьянъ Иванычъ, — лисилъ Селиверстовъ. — Такого жулика, какъ ты, я еще и не видывалъ. Вѣдь, если ты теперь надумался самъ ѣхать, — всѣмъ намъ капутъ!

Небось, процентики-то сдерешь, старый коршунъ, — хорохорился помѣщикъ.

Не въ процентикахъ сила, а поучиться около /с. 8/ тебя хотно. Вѣдь такого мазурика, какъ ты, и искать не стоитъ, не найдешь!

Н-да-съ. А найдешь, наплачешься! И искать не совѣтую, — торжествовалъ помѣщикъ, и на душѣ у него дѣлалось щекотно.

Рѣшили ѣхать.

Поѣдутъ за два дня. Займутъ для лошадей лучшія квартиры, тѣ самыя, на которыхъ всегда знаменитыя кокоревскія лошади останавливаются.

Подъ носомъ перебьемъ, покупателя самаго лучшаго поймаемъ! Пелагеичъ съ разсвѣта шмыгать пойдетъ, Пелагеичъ все вынюхаетъ — ангелъ, а не человѣкъ, — что твоя щука!

Собирались весь день, со смакомъ. Выпивали, закусывали, хлопали другъ друга по рукамъ, крякали.

Скоро ли этотъ кошмаръ кончится, — вздыхала помѣщица. — Je suis épuisée!

И розовыя ленты нервно дрожали въ парижскихъ кружевахъ капота.

Вечеромъ зазвенѣли у подъѣзда бубенцы тройки.

Зови сюда Терентія, пусть выпьетъ съ нами посошокъ на дорожку, — распорядился помѣщикъ.

Терентій въ расшитомъ тулупѣ, румяный, молодцевато-курносый кланялся образамъ, кланялся господамъ, опрокинулъ въ себя два стакана водки, вмѣсто закуски понюхалъ собственный рукавъ и пошелъ увязывать барскую кладь.

/с. 9/ Пилъ посошокъ и Пелагеичъ, вздыхая и всхлипывая.

Помѣщикъ, въ мягкихъ валенкахъ, засунувъ рукавицы за красный гарусный кушакъ, чувствовалъ себя первѣйшимъ кулакомъ, мошенникомъ и мерзавцемъ и былъ веселъ и гордъ.

Погребецъ-то уложенъ? Ѣхать долго, ночью иззябнемъ въ полѣ, коньякомъ погрѣемся.

Наконецъ, помолились, поклонились, присѣли передъ дорогой.

Ну, съ Богомъ!

Снова перекрестились, подтянули кушаки, надѣли рукавицы.

Во дворѣ было темно. Снѣгъ мокрой, пушистой свѣжестью липъ къ глазамъ, и на ало-желтыхъ квадратахъ освѣщенныхъ оконъ видно было, какъ кружатся бѣлые хлопья и летятъ вверхъ, точно идетъ снѣгъ не съ неба, а съ земли.

Мететъ, — сказалъ кто-то.

Въ степу большая пыль будетъ, — хрюкнулъ Пелагеичъ.

Усадебный сторожъ Егоръ держалъ коренника прямо за морду и кричалъ во все горло Терентію, чтобы тотъ мимо какого-то тына забиралъ круче.

Но! Пускай! Съ Бо-огомъ! — крикнулъ помѣщикъ.

Егоръ отскочилъ, коренникъ дернулъ, пристяжныя присѣли, сбились въ кучу, притворились, что совсѣмъ не понимаютъ, чего отъ нихъ требуютъ, и лучше бы ужъ ихъ отпустили назадъ въ конюш/с. 10/ню. Потомъ запрыгали неровно и сбивчиво, то отлетая въ сторону, то прибиваясь къ кореннику, хитря и надѣясь, что господа, видя ихъ полную неспособность къ подобному дѣлу, одумаются и выпрягутъ ихъ.

Мелькнула у воротъ короткая безногая тѣнь увязшаго въ снѣгу конюшеннаго мальчишки.

Ого-го-го!

Вѣтеръ подхватилъ, закрутилъ, оборвалъ звонъ бубенчиковъ и снова отдалъ его.

Поѣхали!

А и мошенникъ ты! Все-то ты понимаешь, даромъ, что баринъ. — Надрывался въ бѣлой мглѣ лебезивый голосъ Селиверстова.

Пелагеичъ чуть темнѣлся на козлахъ, рядомъ съ Терентіемъ, и все бѣлѣлъ и таялъ.

Вѣтеръ былъ не сильный, и снѣгъ не густой, порой совсѣмъ стихавшій, и только снизу, словно дымкомъ, подкуривался, но усадьба, лежащая какъ всѣ степныя помѣстья въ глубокой балкѣ, скрылась изъ глазъ мгновенно.

Разговаривать было трудно. Ѣхали молча.

Изрѣдка Терентій слѣзалъ съ козелъ и, тыча кнутомъ въ снѣгъ, щупалъ дорогу. Тогда видно было, какъ тревожно, по птичьи, начинаетъ дергаться голова Пелагеича, которому давали подержать вожжи.

Часа черезъ три проглянула луна, чуть-чуть, краешкомъ.

/с. 11/ — Терентій! Много ли отъѣхали? — Спросилъ помѣщикъ.

Да версты тридцать три добрыхъ будетъ.

Ну, такъ можно и закусонъ доставать.

Оживились, закрякали, стянули рукавицы съ застывшихъ рукъ, выпили по-очереди всѣ изъ отвинченной крышки походной фляжки, закусили подмерзшими пирожками, еще выпили, еще закусили.

Лошади стояли тихо, словно прислушиваясь; пристяжныя нюхали снѣгъ, стихшій дымно-снѣжный вѣтерокъ шевелилъ ихъ хвосты и гривы.

Выпили еще, помахали руками, подтянули кушаки, перекрестились.

Съ Богомъ, трогай!

Ишь, ты, все-то онъ понимаетъ, даромъ, что баринъ!

Сами съ усами!

Поѣхали.

Пристяжныя уже не притворялись. Онѣ знали, что ихъ дѣло проиграно, и обиженно сѣменили тонкими ножками, изрѣдка срываясь и испуганно выныривая изъ ухаба.

Часа черезъ два помѣщикъ крикнулъ:

Терентій! Не потерялъ ли, ворона, дорогу? Чего это до сихъ поръ Ванькина села не видно?

Должно-быть, что проѣхали, пока мело, и не замѣтили, — отвѣчалъ Терентій.

Надо быть, проѣхали, — подхрюкнулъ и Пелагеичъ. — Въ степу-то пыль, ну и не видно.

/с. 12/ — Проѣхали, такъ и ладно, можно и привалъ сдѣлать, веселѣе ѣхать будетъ.

Опять достали погребецъ, пили, крякали, закусывали, крестились.

Съ Богомъ!

Ого-го-го-го!

«Брынь-брынь-брынь» — отчетливо сказали бубенчики въ притихшемъ опрозрачнѣвшемъ воздухѣ.

Подремали.

А-во, а-ва-ва-ту, — завякалъ что-то съ козелъ Терентій и пріостановилъ тройку.

Ты чего? — не понялъ спросонья помѣщикъ.

А вотъ она, дорога-то! А вы давеча думали, я сбился. Вотъ и слѣды, — проѣхалъ тутъ кто-то недавно. Я свое дѣло знаю, я по дорогѣ ѣхалъ.

Ну и ладно, ѣхалъ, такъ ѣхалъ. А не погрѣться ли малость? Теперь, вѣрно, скоро и Замякино.

Скоро и Замякино.

Снова погрѣлись, покрякали, закусили, похлопали руками.

Съ Богомъ!

Ого-го-го!

— «И брынь, и брынь и брынь».

Дорога стала лучше, укатаннѣе.

Это видно, куринскіе на ярмарку проѣхали. Ишь, какъ укатали!

Что-жъ, спасибо имъ. Небось квартиры у насъ не перебьютъ. Ха-ха, — щекоталъ душой помѣщикъ.

/с. 13/ — А что, — острилъ Селиверстовъ, — куринскіе мужики богатые, — можетъ, цѣлыхъ двухъ кобылъ погнали.

Ха-ха-ха!

«Брынь-брынь-брынь»!

Ѣхали.

А что, Терентій, не видать Замякина?

Не видать чего-то.

А, можетъ, и проѣхали?

Можетъ, и проѣхали.

Тогда скоро Букино будетъ?

Скоро Букино. Букино тутъ справа останется.

Ѣхали. Дремали.

Ну что же Букино?

А кто его знаетъ? Не видать чего-то.

Опять задремали!

Тпррру!

А? Что?

Что случилось?

Терентій обернулся растерянный.

Да чего-то быдто мужикъ стоитъ!

Мужикъ? Гдѣ мужикъ?

Да эвона, на дорогѣ.

И впрямь мужикъ! Какъ же его занесло-то?

А что, баринъ, — вдругъ сказалъ Терентій, — вѣдь никакъ это нашъ Егоръ!

Егоръ? Чего ты врешь-то, какъ его сюда занесло?

/с. 14/ — А ты покричи, — посовѣтовалъ Селиверстовъ.

Пелагеичъ перекинулъ ноги въ сани и быстро крестился.

Ягоръ? А Яго-оръ? — зазвенѣлъ Терентій. — Ты, что ли?

Его-оръ! Его-оръ! — помогли помѣщикъ съ Селиверстовымъ.

А ва-а-у-а! — загудѣло въ отвѣтъ.

Яй-Богу, Ягоръ, — растерялся Терентій. У помѣщика мелко задрожала нижняя челюсть.

Короткая безногая въ снѣгу фигура приближалась, качаясь.

Яго-оръ?

Я! Я!

Да какъ ты сюда попалъ-то!

Да что, какъ попалъ!

Лицо у Егора испуганное, глаза выпученные, какъ руками развелъ, такъ рукъ и не собираетъ.

Какъ тебя занесло-то сюда въ поле, за пятьдесятъ верстъ?!

Да что, какъ попалъ, — повторяетъ Егоръ. — Уѣхали вы, а потомъ, слышу, ѣдетъ кто-то по дорогѣ, а потомъ опять. Вышелъ за ворота, слушаю — катаетъ кто-то на тройкѣ вокругъ гумна! И всю-то ноченьку такъ! Я ужъ хотѣлъ народъ скликать. Да дай, думаю, выйду посмотрю. Вышелъ, анъ они, голубчики, тутъ, какъ тутъ! Смотрю, тройка быдто наша, а тутъ кричатъ: «Я-горъ, Я-горъ». Батюшки, никакъ и впрямь наши. И че/с. 15/го же это вы, родные, всю-то ноченьку вокругъ гумна, да на тройкѣ? Съ нами крестная сила!

Помолчали.

Теперь ужъ не доѣхать, — вздохнулъ Терентій. — Лошади пристали. Безъ малаго верстовъ пятьдесятъ прошли.

Въѣзжай во дворъ, — сухо сказалъ помѣщикъ. — Завтра узнаешь, гдѣ раки зимуютъ.

Онъ уже не чувствовалъ себя больше ни кулакомъ, ни мерзавцемъ, а былъ самымъ обыкновеннымъ человѣкомъ, у котораго носъ застылъ, и которому какъ судьба опредѣлила быть лежебокой-помѣщикомъ, такъ ему на томъ и остаться, а въ «сами съ усами» никогда и не выскочить.

Ничего, и завтра поспѣемъ, — смущенно лебезилъ Селиверстовъ. — Въ такую метель коробовскіе, небось, тоже хвосты завязили.

Но помѣщикъ уныло молчалъ и не слушалъ. Такъ, молча, вошелъ и на крыльцо.

Что, братъ. Безъ сметаны скисъ! Засмѣ-ю-утъ! — Подмигнулъ Селиверстовъ не то себѣ, не то Пелагеичу.

Должно быть себѣ, потому что Пелагеичъ былъ слишкомъ подавленъ, чтобы что-нибудь понимать. Онъ только молча трясъ тулупомъ, какъ собака шкурой, сбрасывая снѣгъ, и тихо поплелся на кухню.

А въ окнахъ голубѣло утро. Наставалъ день позора.

Источникъ: Тэффи. «Такъ жили». Разсказы. — Стокхольмъ: «Сѣверные огни», 1922. — С. 5-15.

Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2019 г.