Церковный календарь
Новости


2019-06-25 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ II-й, Ч. 4-я, Гл. 11-15 (1922)
2019-06-25 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ II-й, Ч. 4-я, Гл. 6-10 (1922)
2019-06-24 / russportal
Свт. Григорій Богословъ. Слово 6-е, объ умныхъ сущностяхъ (1844)
2019-06-24 / russportal
Свт. Григорій Богословъ. Слово 5-е, о Промыслѣ (1844)
2019-06-23 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 128-е (1895)
2019-06-23 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 127-е (1895)
2019-06-22 / russportal
Преп. Антоній Великій. Письмо 18-е къ монахамъ (1829)
2019-06-22 / russportal
Преп. Антоній Великій. Письмо 17-е къ монахамъ (1829)
2019-06-21 / russportal
"Церковная Жизнь" №1 (Январь) 1948 г.
2019-06-20 / russportal
"Церковная Жизнь" №3-4 (Октябрь-Ноябрь) 1947 г.
2019-06-19 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 126-е (1895)
2019-06-19 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 125-е (1895)
2019-06-19 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 124-е (1895)
2019-06-19 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 123-е (1895)
2019-06-18 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 122-е (1895)
2019-06-18 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 121-е (1895)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 26 iюня 2019 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 14.
Литература Русскаго Зарубежья

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября (по др. дан. 29 іюня / 12 іюля) 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ войну Германіи съ С.С.С.Р., видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

П. Н. Красновъ († 1947 г.)
ТИХІЕ ПОДВИЖНИКИ.
Вѣнокъ на могилу неизвѣстнаго солдата Императорской Россійской Арміи.

X.
ОНИ СОБЛЮДАЛИ ПРИСЯГУ И ГОТОВЫ БЫЛИ НА СМЕРТНЫЯ МУКИ, НО НЕ ИЗМѢНЯЛИ НИ РОССІИ, НИ СОЮЗНИКАМЪ.

Одинъ изъ самыхъ тяжелыхъ явленій жизни военно-плѣнныхъ было то, что вопреки Женевскимъ и инымъ конвенціямъ, плѣнныхъ заставляли работать на заводахъ, изготовлявшихъ военное снаряженіе, рыть окопы, т. е. дѣлать то, противъ чего до всей глубьны возмущались души простыхъ русскихъ солдатъ.

Въ томъ же лагерѣ Кинермецъ, гдѣ подпрапорщики и унтеръ-офицеры отказались писать прошеніе объ улучшеніи судьбы своихъ женъ, одинъ подпрапорщикъ, во время бесѣды сестры съ плѣнными, вдругъ громко крикнулъ:

/с. 47/

Смирно, всѣ! Пусть Россія знаетъ... Скажи въ Россіи всѣмъ... Скажи Царю-Батюшкѣ, что мы остались вѣрными долгу и солдатской присягѣ. Такой-то, (онъ назвалъ фамилію и полкъ) былъ разстрѣлянъ за то, что не хотѣлъ рыть окопы на фронтѣ союзниковъ.

И сейчасъ же раздались голоса изъ солдатской толпы:

Противъ союзниковъ мы не можемъ тоже идти.

Не пойдемъ и противъ союзниковъ. Не нарушимъ своей присяги и своего долга.

Сестрица, скажи, что намъ дѣлать? Заступись за насъ. Насъ посылаютъ рыть окопы. Многіе отказываются и черезъ то погибаютъ, другіе, еще хуже — слабѣютъ...

И они отдавали жизнь.

Лучше жизнь свою положить, — говорила сестра, — но только не идти противъ совѣсти.

Въ лагерѣ Хартъ, солдаты, при обходѣ ихъ сестрою, все время забѣгали къ ней, и когда видѣли, что за ними никто не слѣдитъ, шептали ей:

Сестрица, обязательно навѣсти 17-й баракъ.

Сестрица, добейся своего, а въ 17-й баракъ непремѣнно загляни.

Сестрица, 17-й баракъ не забудь, тамъ ужасъ что дѣлается.

Когда были обойдены всѣ бараки лагеря, сестра обратилась къ сопровождавшему ее генералу. Былъ же тотъ самый генералъ, который обѣщалъ всякую ея просьбу исполнить и относился къ ней съ особымъ уваженіемъ.

Я хотѣла-бы осмотрѣть и 17-й баракъ, — сказала ему сестра.

Генералъ улыбнулся.

Да — отвѣтилъ онъ — тутъ есть баракъ, гдѣ сидятъ солдаты заключенные до конца войны за упорное неповиновеніе властямъ. Туда никого не пускаютъ. Ну, да ужъ пойдемте. Что съ вами дѣлать?

Барака снаружи не было видно. Онъ былъ окруженъ высокимъ, выше его стѣнъ, деревяннымъ заборомъ. И заборъ этотъ подходилъ такъ близко къ бараку, что казалось, что баракъ поставленъ въ деревянный футляръ. Отъ этого сумракъ былъ въ баракѣ. Не свѣтило въ него солнце и было въ немъ сыро.

На нарахъ сидѣли солдаты. Поражало то, что все это были унтеръ-офицеры. Они были опрятно одѣты, у большин/с. 48/ства были Георгіевскіе кресты, у кого два, у кого — три. Сестра попросила оставить ее одну съ этими людьми. Просьбу ее исполнили.

За что вы сидите? — тихо спросила она.

Изъ группы выдѣлился унтеръ-офицеръ, съ тремя Георгіевскими крестами, и сталъ разсказывать:

Черезъ недолгое время, какъ забрали насъ въ плѣнъ, собрали насъ сто человѣкъ, и всѣ унтеръ-офицеры и погнали неизвѣстно куда, потомъ распознали мы — на итальянскую границу. Приказали рыть окопы... Мы отказались. Насъ наказали. Подвѣшивали по часу и болѣе и снова отдали приказъ идти рыть окопы. Мы снова отказались.

Сказали: «противъ присяги не пойдемъ». Тогда вывели насъ въ поле и сказали, что черезъ десятаго разстрѣляютъ; построилась противъ насъ рота солдатъ ихѣ съ ружьями. Я старшимъ былъ. Скомандовалъ «смирно за Вѣру, Царя и Отечество», — и сказалъ переводчику: «пусть стрѣляютъ»... Насъ увели. Не стрѣляли и стали опять мучить и подвѣшивать, и потомъ снова вывели и сказали что, если не станемъ рыть окопы, — теперь всѣхъ до единаго разстрѣляютъ. А было насъ ровно сто человѣкъ. И вотъ стали изъ нашихъ рядовъ выходить больные и слабые, которые, значитъ, заробѣли. Мы не смотрѣли на нихъ. Тридцать пять человѣкъ ихъ вышло малодушныхъ, Бога и Царя позабывшихъ. Насъ шестьдесятъ пять осталось. Стояли мы, какъ каменные. На все рѣшились. Богу помолились, чтобы принялъ нашу жертву. Опять командовали къ разстрѣлу, но не разстрѣляли, а мучили и подвѣшивали къ стѣнѣ, а потомъ посадили насъ отдѣльно сюда, лишили права писать письма и получать посылки, держатъ уединенно, никого къ намъ и насъ — никуда не пускаютъ. Кормятъ — хуже нельзя. Одно слово — арестанты. Но мы рады, что такъ терпимъ. И намъ ничего не нужно...

Другіе унтеръ-офицеры стояли вокругъ сестры, слушали разсказъ своего старшаго, многіе плакали, но никто ничего не сказалъ, не возразилъ и ни о чемъ не спросилъ.

Они знали что дѣлали...

Когда сестра вышла изъ барака, просвѣтилась она сама свѣтомъ солдатскаго подвига и пониманія присяги.

Сказала генералу:

Генералъ, я никогда ничего не просила у васъ противозаконнаго. Я не пользовалась тѣмъ, что вы мнѣ предоставили просить за плѣнныхъ. Но вотъ теперь умоляю васъ, — этихъ /с. 49/ отпустить. Они не виноваты. Они исполнили только свой долгъ по присягѣ.

Генералъ сказалъ:

Они сводобны отъ ареста. Пойдите, выпустите ихъ сами.

Сестра вошла въ баракъ.

Вы свободны, — сказала она — можете идти въ общій лагерь къ своимъ товарищамъ.

Они сначала не повѣрили. Но вотъ, по приказу генерала стали снимать и уводить часовыхъ, раскрыли настежъ ворота ограды. За ними толпились остальные плѣнные лагеря.

Съ глухимъ гомономъ стали они собираться въ полутьмѣ баракѣ тюрьмы, увязывали свои котомки. Столпились подлѣ сестры, благодарили ее.

Постарайтесь поддержать свое знамя, свою честь и дальше такъ же. Учите другихъ — сказала сестра.

Постараемся.

Они расходились по лагерю. Сильные духомъ, высокіе ростомъ, стройные, мощные — русскіе унтеръ-офицеры! Сливались съ сѣрою толпою плѣнныхъ и все таки были видны. Счастьемъ исполненнаго долга сіяли ихъ просвѣтлѣвшія лица...



Было это въ Моравіи, подъ осень, на полевыхъ работахъ. Партія военноплѣнныхъ была небольшая, прочно сжившаяся, хозяева хорошіе, миръ и ладъ царили въ ней. Темнѣло. Всѣ вышли за домъ проводить сестру. И какъ-то не могли разстаться — такъ хорошо говорили о Россіи. Заходящее солнце посылало лучи на востокъ и въ синей дымкѣ тонули поля и лѣса. Казалось что тамъ такія-же поля, такіе-же лѣса, та-же Богомъ созданная земля, а было все тамъ по иному, было безконечно, до слезъ, до печали на сердцѣ, дорого.

Солдаты разсказывали о своемъ тяжеломъ житьѣ въ плѣну, пока не попали къ помѣщику. Разсказывали, кого разстрѣляли, кого замучили, кто отъ тоски умеръ.

Печаленъ былъ ихъ разсказъ.

Давайте, — сказала сестра — споемъ молитвы.

Они встали. Были среди нихъ люди съ хорошими голосами. Молитвы знали. Въ умирающемъ днѣ, въ тихой осенней прохладѣ, тоскою звучали молитвенные напѣвы. Имъ вторилъ шелестъ отъ паденія позлащенныхъ осенью листьевъ широкаго каштана. Рождался изъ этихъ молитвъ печальникъ о /с. 50/ землѣ Русской. Когда кончили пѣть, сестра стала прощаться съ плѣнными и, какъ ихъ было немного, прощалась съ ними за руку.

Одинъ протянулъ ей ладонь и замѣтила сестра, что на правой рукѣ не было вовсе пальцевъ.

Ты раненый? — спросила сестра.

Раненый сконфузился.

Нѣтъ.

Да, какъ же. А пальцы-то гдѣ?

Это я такъ, — и смутился еще больше.

Тутъ стали товарищи сзади него говорить:

Чего пужаешься... Разскажи... Сестра вѣдь... Худого ничего нѣтъ...

Сталъ онъ разсказывать.

Какъ взяли въ плѣнъ, послали меня на заводъ, поставили угольевъ въ печь подкидать. Работа не трудная. Я молодой и сильный былъ. Подкидываю его день, подкидываю другой и стала меня мысль разбирать, а что на этомъ заводѣ дѣлаютъ? Можно-ли мнѣ на немъ работать? А не дѣлаю ли я чего противъ присяги? И узналъ: пули на союзниковъ точатъ. Тогда я пришелъ и сказалъ: «работать больше не буду. Это противъ присяги, а противъ присяги я не пойду». Стали меня подвѣшивать, такъ мучили, что кровь пошла изъ шеи и носа. Отправили меня въ больницу, подлѣчили и опять на заводъ. Ну, я думаю: «не выдержу, больно пытка тяжела. Ослабѣлъ я совсѣмъ. А не выдержу, стану работать — душу свою загублю». Иду, и тоска во мнѣ сидитъ страшная. Самому на себя смотрѣть тошно. И какъ проходилъ дворомъ, словно меня что-то толкнуло. Гляжу, — топоръ лежитъ на чурбанѣ возлѣ дровъ. Стража отстала, одинъ я почти былъ. Подошелъ я, перекрестился, взялъ топоръ въ лѣвую руку, правую положилъ на чурбанъ. И — «за Вѣру, Царя и Отечество», — отхватилъ всѣ пальцы. Теперь не стану работать. Меня отправили въ госпиталь залѣчили руку и послали сюда, чѣмъ могу, одной рукой помогаю.

Онъ, Петра-то, славный помощникъ — раздались голоса. Онъ и одной рукой, а за нимъ и двумя не угонишься.

Тиха и проста была исповѣдь вѣры и преданности, какъ тихъ былъ мягкій осенній вечеръ. Солнце зашло. Прозрачныя надвигались сумерки.



/с. 51/ Я спросилъ сестру:

Вы посѣтили сотни лазаретовъ, лагерей и больницъ. Вы видѣли десятки тысячъ плѣнныхъ, вы говорили имъ о Богѣ и Царѣ. Неужели ни разу не слыхали вы никакого протеста? Мы знаемъ, что среди военноплѣнныхъ велась противорусская пропаганда австро-германскимъ командованіемъ, что съ его разрѣшенія туда были пущены украинскіе агенты Грушевскаго и слуги III-го Интернаціонала, который только-что въ Кіенталѣ и Циммервальдѣ постановилъ, что пораженіе Россіи въ этой войнѣ явилось-бы благомъ для русскаго народа. Неужели ихъ работа не имѣла никакого успѣха, не оказала никакого вліянія на эти сотни тысячъ русскихъ солдатъ?

Сестра задумалась.

Да, — наконецъ сказала она, — я могу смѣло сказать, что всѣ плѣнные были хорошо настроены, потому, что на сотни тысячъ посѣщенныхъ мною плѣнныхъ я могу указать лишь два случая, гдѣ я была грубо прервана и оскорблена когда начала говорить о Государѣ и Родинѣ. Въ одномъ большомъ городѣ, въ громадномъ госпиталѣ, гдѣ въ палатѣ лежало нѣсколько сотъ плѣнныхъ и ихъ койки стояли вдоль и поперекъ, загромождая проходы, гдѣ всюду я видѣла забинтованныя головы, ноги на оттяжкахъ, руки на перевязкахъ, я раздавала образки, присланные плѣннымъ Императрицей. Когда я передавала привѣтъ отъ Россіи и Государыни и сказа-ла, что Государыня болѣетъ ихъ скорбями и болями и посылаетъ имъ свое материнское благословеніе — всѣ, кто могъ, встали и низко мнѣ поклонились. Но въ это мгновеніе изъ дальняго угла палаты раздался изступленный, желчный, полный ненависти крикъ:

Не надо намъ вашихъ Царскихъ образковъ и благословеній. Лучше-бы насъ въ Россіи не мучали и кровь нашу не пили!

Всѣ повернулись къ кричавшему. Палата ахнула, какъ одинъ человѣкъ и притихла. Неподдѣльный ужасъ былъ на лицахъ раненыхъ. Въ молчаніи я пошла по койкамъ, останавливалась у каждаго, тихо говорила, давала образки. Мнѣ пожимали руку, иные цѣловали и говорили: «оставьте его... онъ сумасшедшій... Онъ помѣшался отъ мукъ».

Тотъ, кто кричалъ, повернулся лицомъ къ стѣнѣ, закутался одѣяломъ и лежалъ, не шевелясь. Я подходила къ нему. Мнѣ было очень трудно сѣсть къ нему на койку и заговорить съ нимъ. Но я все же опустилась на койку и заговорила:

/с. 52/

Не вѣрю я, не вѣрю — сказала я — чтобъ ты могъ отказаться отъ привѣта Родины и отъ Царскаго благословенія. Не вѣрю, чтобы ты могъ забыть Россію и ея Царя...

Онъ быстро повернулся ко мнѣ, слезы были въ его глазахъ.

Дайте мнѣ образокъ, — порывисто воскликнулъ онъ.

Я подала образокъ, онъ схватилъ меня за руку, сталъ цѣловать образъ и вдругъ громко зарыдалъ. Кругомъ раздались плачъ и рыданія. Вся палата переживала его страшныя слова и приняла эти слова, какъ непередаваемый ужасъ дьявольскаго дыханія...

Другой разъ, — это было въ 1916 году въ Австріи, — я обходила военноплѣнныхъ въ большомъ лагерѣ. Они были построены поротно. Всюду я кланялась солдатамъ и говорила, что Россія-Матушка шлетъ имъ привѣтъ. И, когда подошла къ одной изъ ротъ, изъ рядовъ ея раздался выкрикъ:

Не желаемъ мы слушать вышихъ привѣтовъ, лучше бы въ окопахъ насъ офицеры нагайками не били, посылая сражаться.

Меня поразило тогда сходство, почти одинаковость выкрика, точно протестъ былъ выработанъ по трафарету и кѣмъ-то подсказанъ, какъ тутъ, такъ и тамъ.

Я, молча, прошла мимо этой роты, и, когда подошла къ слѣдующей, солдаты какъ-то особенно меня встрѣтили, точно хотѣли они всѣми словами своими, вниманіемъ ко мнѣ, показать, что они не согласны съ тѣми, кто отказался отъ Царя и Россіи.

Во время войны, до революціи — два случая на сотни посѣщеній. Потомъ... Потомъ все перемѣнилось. Они стали правиломъ. Для солдатъ, даже и въ плѣну стало какъ будто какимъ-то шикомъ богохульствовать, смѣяться надъ Россіей, отрекаться отъ Родины.

Но кажется мнѣ, что, если сейчасъ войти въ красноармейское стадо и такъ вотъ тихо и сердечно сказать, какъ я тогда въ госпиталѣ сказала тому изступленному, о Россіи, о ея замученномъ Царѣ, такъ же, какъ они терпѣливо переносившимъ всѣ муки плѣна и страшную кончину отъ рукъ палачей, сказать имъ о Богѣ — зарыдаютъ несчастные заблудшіе и станутъ просить прощенія...



Права сестра... Храмы поруганные, церкви оплеванныя, съ ободранными иконами, полны народомъ... Чудеса идутъ по /с. 53/ Руси. Ищетъ народъ знаменій Бога и находитъ. Уже цѣлуетъ невидимую руку, протянутую къ нему съ образкомъ, рыдаетъ и кается въ прегрѣшеніяхъ.

Ждетъ Царя... Царя православнаго, Царя вѣрующаго, Царя любящаго народъ свой знающаго его, Царя съ чистымъ, незапятнаннымъ именемъ и законнаго.

Народъ давно сказалъ свое слово. И не только сказалъ и кровью полилъ, подвигами неисчислимыми подтвердилъ; мужественно отстоялъ его въ чужой странѣ, въ страшномъ плѣну, гдѣ могъ заплатить за него и платилъ муками страшными и самой смертью.

И слова это:

«За Вѣру, Царя и Отечество».

Имъ на могилу — не знаю, гдѣ ихъ могила — имъ такъ хорошо мнѣ извѣстныхъ, хотя не знаю ихъ имени; вѣрнѣе — не помню, ибо слишкомъ много ихъ было и слаба человѣческая память, особенно въ изгнаніи... Имъ безчисленнымъ, по всему свѣту разсѣяннымъ, кладу я свой скромный вѣнокъ.

На немъ цвѣты съ ихъ могилъ. Бѣлые, въ нѣжныхъ лучахъ, ромашки, что растутъ при дорогѣ, синіе васильки, что синѣютъ на русской нивѣ вѣтромъ колышимой, и алые маки, на гибкихъ стебляхъ, нѣжнымъ пухомъ покрытыхъ. Дорогіе мнѣ цвѣта — бѣлый, синій и красный — что рѣяли въ пустынѣ, что гордо шелестѣли на кормахъ кораблей въ далекихъ, синихъ моряхъ, и висѣли торжественно-спокойные по улицамъ родной столицы, при звонѣ церковныхъ колоколовъ и пушечной пальбѣ въ табельный день Царскаго праздника.

Мой скромный вѣнокъ имъ — «Честію и Славою вѣнчаннымъ»...

Источникъ: П. Н. Красновъ. Тихіе подвижники. Вѣнокъ на могилу неизвѣстнаго солдата Императорской Россійской Арміи. — Jordanville: Тѵпографія преп. Іова Почаевскаго, 1986. — С. 46-53.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2019 г.