Церковный календарь
Новости


2019-08-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 27-я (1922)
2019-08-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 26-я (1922)
2019-08-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 25-я (1922)
2019-08-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 24-я (1922)
2019-08-20 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 2-е (1976)
2019-08-20 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 1-е (1976)
2019-08-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Собесѣдованіе о Псалмахъ (1899)
2019-08-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Предисловіе къ бесѣдамъ на Псалмы (1899)
2019-08-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣда о Давидѣ царѣ и Павлѣ апостолѣ (1899)
2019-08-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣда, сказанная въ великую седмицу (1899)
2019-08-19 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 23-я (1922)
2019-08-19 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 22-я (1922)
2019-08-19 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 3-й. Глава 10-я (1924)
2019-08-19 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 3-й. Глава 9-я (1924)
2019-08-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 21-я (1922)
2019-08-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 20-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 21 августа 2019 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 4.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

Митр. Антоній (Храповицкій) († 1936 г.)

Блаженнѣйшій Антоній (въ мірѣ Алексѣй Павловичъ Храповицкій) (1863-1936), митр. Кіевскій и Галицкій, церковный и общественный дѣятель, богословъ и духовный писатель, основоположникъ и первый Первоіерархъ Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ). Родился 17 (30) марта 1863 г. въ имѣніи Ватагино Новгородской губ., въ дворянской семьѣ. Окончилъ С.-Петербургскую Духовную Академію и въ томъ же году постригся въ монашество (1885). Ректоръ Духовныхъ Академій — Московской (1890-1894) и Казанской (1894-1900). Епископъ Чебоксарскій (1897-1900), Уфимскій (1900-1902), Волынскій (1902-1914), архіеп. Харьковскій (1914-1917). Будучи убѣжденнымъ монархистомъ, вл. Антоній всячески содѣйствовалъ упроченію и распространенію православно-монархическихъ идей въ Россіи. Послѣ Февральскаго переворота 1917 г. въ періодъ «разгула демократіи» былъ устраненъ съ каѳедры и уволенъ на покой въ Валаамскій монастырь. На Помѣстномъ Соборѣ 1917-1918 гг. былъ въ числѣ трехъ главныхъ кандидатовъ на патріаршую каѳедру. Митрополитъ Кіевскій и Галицкій (1917). Предсѣдатель Высшаго Временнаго Церковнаго Управленія Юга Россіи (1919). Покинулъ Россію въ 1920 г. съ послѣдними частями Бѣлой Арміи. Возглавлялъ Русскую Православную Церковь Заграницей (1921-1936). Въ трудныхъ условіяхъ эмиграціи сумѣлъ сохранить единство Русскаго Православія зарубежомъ, вѣрность его церковнымъ канонамъ и православно-монархической идеѣ. За годы первоіераршества митр. Антонія РПЦЗ приняла, кромѣ прочихъ, слѣдующія важныя рѣшенія: были отвергнуты «обновленчество», новый стиль, политика подчиненія церковной власти безбожникамъ, анаѳематствованы спиритизмъ, теосоѳія, масонство и «софіанство». Скончался митр. Антоній 28 іюля (10 августа) 1936 г. въ Бѣлградѣ. Его отпѣваніе совершилъ сербскій патр. Варнава. Значеніе церковной дѣятельности митр. Антонія велико не только для Русской, но и для всей Христовой Каѳолической Церкви. Это былъ поистинѣ архипастырь вселенскаго масштаба.

Сочиненія митр. Антонія (Храповицкаго)

Жизнеописаніе и творенія блаж. Антонія, митр. Кіевскаго и Галицкаго († 1936 г.)
Составлены и изданы Архіепископомъ Никономъ (Рклицкимъ) (1956-1971 г.г.).

Томъ 9-й:
Мысли и сужденія о Русскомъ народѣ, объ Евразійствѣ, о Братствѣ Русской Правды. А. С. Пушкинъ. Ѳ. М. Достоевскій. Царская власть и Св. Православіе. Христолюбивое Русское Воинство. Русcкой молодежи.

I. О русскомъ народѣ.
17. О церковномъ искусствѣ и о русской литературѣ
[1].

Въ послѣдующіе годы владыка Антоній продиктовалъ намъ рядъ статей о церковномъ искусствѣ, въ которыхъ коснулся не только церковной живописи, но и другихъ видовъ искусства въ отношеніи ихъ нравственнаго воздѣйствія на души людей. Эти статьи были напечатаны нами въ нашей газетѣ. Слѣдуетъ также отмѣтить, что въ «Полномъ Собраніи сочиненій» владыки Антонія, изданномъ въ 1911 году въ С.-Петербургѣ, въ III томѣ, стр. 617 помѣщена очень цѣнная статья владыки Антонія на эту же тему подъ заглавіемъ: «Возрожденіе церковнаго искусства», выдержки изъ которой нами приведены во 2-мъ томѣ «Жизнеописанія» стр. 132 и къ которой мы отсылаемъ читателя.

I.

«Русское общество, даже въ лицѣ своихъ прямыхъ отщепенцевъ отъ православной вѣры, не можетъ поднять камень на церковное искусство, но въ этой области обнаруживаетъ и безкорыстную симпатію, и эстетическій вкусъ и, вообще, хотя бы на время, готово бываетъ отказаться отъ своего безнадежнаго пессимизма въ отношеніи ко всему русскому. Начните разговоръ даже въ чисто свѣтскомъ нецерковномъ обществѣ о красотахъ нашихъ храмовъ, иконъ и богослужебныхъ напѣвовъ, и всегда найдете среди даже немногочисленнаго количества слушателей вниманіе и сочувствіе.

Пишущій эти строки въ 7-лѣтнемъ еще возрастѣ, бывшій проѣздомъ черезъ Москву, восхищался совершенно непосредственно красотой храма Василія Блаженнаго, а впослѣдствіи сочувственно присоединялся къ отзывамъ знатоковъ о томъ, что этотъ храмъ можетъ быть по всей справедливости названъ 8-мъ чудомъ въ свѣтѣ, представляя собою попытку русской архитектуры соединить въ одномъ зданіи всѣ наши народные стили. Напротивъ, угроза большевиковъ разрушить памятники народнаго искусства встрѣчала въ совершенно различныхъ кругахъ общества такое дружное негодованіе, какъ этого не было при оскверненіи двухъ грандіозныхъ храмовъ — Исаакіевскаго и Казанскаго соборовъ въ Петербургѣ; красоту этихъ храмовъ еще никто не рѣшился отрицать, но и признавать ихъ чѣмъ-то по преимуществу близкимъ народному сердцу не рѣшались ни знатоки въ области искусства, ни простое благочестивое чувство народа, которое больше умилялось сравнительно убогими храмами въ Москвѣ, Новгородѣ и другихъ древнихъ церковныхъ сооруженій, а къ названнымъ монументальнымъ святынямъ относилось съ почтительнымъ равнодушіемъ.

Не будемъ уже говорить о томъ огорченіи, которое вносилось въ русскія сердца видомъ совершенко католическаго типа соборной церкви Александро-Невской Лавры, а равно и прочихъ церквей эпохи Государя Александра I-го, во много разъ напоминавшихъ собою больше костелы, а то даже лютеранскую кирху, нежели православный храмъ.

Въ заключеніе нашего литургическаго очерка скажемъ, что ни одна область церковнаго искусства еще не подвергалась такому безцеремонному искаженію, какъ живопись и архитектура св. храмовъ, которыя, все-таки, не могли окончательно оторвать православныхъ сердецъ отъ благоговѣйной любви къ своимъ святынямъ, хотя и не могли не оставить своего растлѣвающаго вліянія на внѣшній видъ послѣднихъ. Кстати упомянемъ о томъ, что борьба западнаго стиля архитектуры и живописи велась представителями искусства XVIII и XIX вѣка съ такимъ упорствомъ и наглостью, что охранять священные памятники Православной Церкви отъ ихъ растлѣвающаго вліянія пришлось представителямъ церковнымъ только при помощи непростительныхъ уступокъ, которыя такъ и запечатлѣлись на этихъ памятникахъ. Такъ, въ Исаакіевскомъ соборѣ Петербурга изображенія Деисиса совсѣмъ было постарались наши реформаторы обратить въ грандіозную статую, но, спохватившись (вѣроятно подъ вліяніемъ Высочайшаго Двора), устроили еще менѣе терпимую пакость, отдѣливши рельефныя изображенія головъ и лицъ св. угодниковъ и самого Христа Спасителя отъ ихъ рельефныхъ подножій и замѣнивъ ихъ совершенно вопреки правиламъ эстетики небольшими тарелочками, на коихъ написанными оказались соотвѣтствующія священныя изображенія. Конечно, русскій народъ, русскіе богомольцы и духовенство все это претерпѣло и тѣмъ нѣсколько смягчило негодованіе немногихъ образованныхъ въ церковномъ отношеніи посѣтителей св. храма, предпочтившихъ безобразіе эстетическое предъ слишкомъ уже грубымъ нарушеніемъ церковнаго преданія.

Еще менѣе былъ свободенъ отъ еретическаго (римско-католическаго) вліянія другой грандіозный соборъ бывшей столицы, т. е. соборъ Казанскій, въ которомъ и рельефныя статуи, окрашенныя въ черную краску, остались неприкосновенными и былъ упраздненъ тотъ историческій полукругъ (алтарная апсида), который охранялся во всѣхъ православныхъ храмахъ.

Увы, должно сознаться, что православное духовенство, тогда порабощенное «культурной» модой, не съумѣло, или не посмѣло выступить въ защиту общепринятой церковной традиціи.

Замѣтимъ кстати, что православная живопись и вообще православное искусство, не допуская такого слѣпого подражанія еретикамъ, но допуская въ храмахъ Божіихъ живопись, но отнюдь не барельефы, свойственные вообще искусству язычниковъ и еретиковъ, охраняетъ православныхъ отъ идолопоклонства, что усвоилъ простой русскій богомолецъ поклонникъ, который обыкновенно выходитъ изъ себя, встрѣчаясь въ церкви съ барельефами и не скрывая своего крайне отрицательнаго къ нимъ отношенія, а называетъ даже наиболѣе терпимыя отступленія отъ православнаго метода священныхъ изображеній, при чемъ въ простотѣ души доходитъ до педантизма. Такъ, взявъ въ руки еще неосвященное изображеніе — Господне Распятіе, но замѣтивъ, что колѣни Божественнаго Страдальца нѣсколько отдѣляются отъ самаго креста, онъ отказывается принять эту святыню для поклоненія и заявляетъ, что это вовсе не Господь Іисусъ Христосъ, а тѣльный «богъ Эпикуръ».

Чтобы окончательно убѣдиться въ своемъ, хотя бы ошибочномъ представленіи, русскій богомолецъ пропускаетъ булавку между самымъ изображеніемъ креста и божественнымъ тѣломъ и, убѣдившись въ томъ, что оно представляетъ собой рельефъ, съ большимъ неудовольствіемъ перестаетъ взирать на такое изображеніе распятія. Впрочемъ, въ самое послѣднее время представители русскаго искусства опомнились и стараются держаться строго церковной традиціи.

II.

Въ чемъ же сущность православнаго стиля въ церковномъ искусствѣ? — разумѣемъ церковную живопись или иконопись, церковную музыку, церковную архитектуру и вообще русскую литературу.

Отвѣчаемъ сперва кратко: въ постоянномъ попеченіи о нашей душѣ, — въ молитвѣ объ очищеніи души отъ грѣховныхъ дѣлъ и помысловъ, въ постоянномъ тяготѣніи къ Богу, выражающемся въ молитвѣ объ очищеніи сердца, о прощеніи грѣховъ и въ призваніи помощи Божіей. Въ этомъ смыслъ постоянно повторяемыхъ христіаниномъ словъ: «Боже, очисти мя грѣшнаго», которыми начинается всякая молитва христіанина. Мысль этой краткой молитвы становится постепенно постояннымъ настроеніемъ его и съ нею онъ приступаетъ ко всякому начинанію. Также во всѣхъ житейскихъ предпріятіяхъ онъ всегда держитъ въ душѣ своей такую мысль и это самый существенный признакъ, по которому вѣрующій христіанинъ отличается отъ безбожника.

Возвращаясь къ изъясненію свойствъ православнаго искусства, мы должны сказать, что эта же мысль воплощается въ немъ во всѣхъ произведеніяхъ художественной кисти, рѣзцѣ ваятеля, въ мелодіи пѣвца, въ проэктѣ архитектора и въ произведеніи литератора, если они имѣютъ право назвать свое искусство христіанскимъ. Напротивъ, всякій мастеръ, охваченный страстями, вноситъ ихъ съ большей или меньшей долей своего грѣховнаго успѣха въ свои произведенія. Вотъ почему Левъ Толстой склоненъ находить во всякой музыкѣ созвучія Крейцеровой сонаты, пробуждающей въ грѣшномъ человѣкѣ чувственныя пожеланія.

Во всякомъ случаѣ переходъ отъ звуковъ, красокъ и художественныхъ образовъ къ соотвѣтсвеннымъ чувствамъ добрымъ или порочнымъ, свойствененъ обычному человѣку и усваивается быстрѣе и сильнѣе, чѣмъ теоретическое разсужденіе. Вотъ почему и слезы, и другого рода волненія быстро охватываютъ зрителей, слушателей и читателей произведеній искусства, которыя являются наиболѣе удобнымъ средствомъ для воздѣйствія на воображеніе и волю участниковъ.

Вспоминается мнѣ басня И. А. Крылова: «Писатель и разбойникъ», въ которой авторъ указываетъ на гибельное вліяніе деморализующей литературы, несравненно болѣе гибельное для людей, нежели профессіональныя убійства и грабежи. Эта басня печатается не во всѣхъ изданіяхъ своего геніальнаго автора, о чемъ стараются наши издатели — нигилисты, помѣщающіе эту басню вь самомъ концѣ своихъ сборниковъ, или даже вовсе ее опускающіе.

Если бы мы вздумали перечислять по именамъ писателей, шедшихъ по слѣдамъ Крыловскаго отрицательнаго героя, то, конечно, получился бы огромный списокъ, просто безконечный, какъ поминаніе деревенскихъ старушекъ, которыя вписываютъ въ него столько именъ, что бывають не въ состояніи припомнить даже половину ихъ, — но, опасаясь «раздразнить гусей», переходимъ непосредственно къ разсужденію объ искусствѣ.

Мы уже упоминали о томъ, что самымъ сильнымъ способомъ повліять на волю и разумъ читателя считаются тѣ произведенія искусства, въ коихъ такъ называемое «нравственное приложеніе» вовсе не приводится, а предполагается само собою понятнымъ для читателя или слушателя.

Хотя такое пониманіе, вѣроятно, касается не всѣхъ произведеній пера и художественной кисти, и мы не можемъ согласиться съ тѣми, которые считаютъ эти нравственныя приложенія извѣстнымъ минусомъ въ литературѣ: но намъ кажется, что одно при другомъ являются въ удачномъ исполненіи слогаемыми, а не вычитаемыми, особенно при краткости и силѣ выраженія, какъ напримѣръ, въ Крыловской баснѣ «Ворона и лисица», въ которой мораль басни пишется въ ея самомъ началѣ.

Тоже должно сказать и о крупныхъ произведеніяхъ литературы.

Во всякомъ случаѣ обличительная картина извѣстнаго художника «Нана», лишенная нравственнаго приложенія, такъ и оставалась непонятной зрителями, если допустить мысль о добромъ намѣреніи художника, а равно и о томъ, что вредное вліяніе помянутой картины на зрителей не было плодомъ недоразумѣнія, но совпадало съ преступнымъ намѣреніемъ живописца.

Преподаватели средней школы любятъ ссылаться на Гоголевскихъ типовъ, коихъ описаніе не сопровождается обыкновенно нравственными выводами, каковые дѣлать предоставляется самому читателю.

Дѣйствительно, во времена Гоголя, когда нравственное сознаніе читателя было въ достаточной степени высоко, изложенная точка зрѣнія была, вѣроятно, совершенно разумна, но въ позднѣйшее время, авторамъ пришлось имѣть дѣло съ настолько развращенной средой читателей, что для большинства послѣднихъ началъ возникать вопросъ: на чьей же сторонѣ стоитъ самъ авторъ, и какіе типы — отрицательные или положительные, онъ желаетъ начертать въ своемъ произведеніи. И, если занявшій читателей вопросъ о томъ, правильно ли поступила Онѣгинская «Татьяна», отвернувшаяся отъ незаконной любви своего обожателя, разрѣшался большинствомъ въ положительномъ смыслѣ, — то въ «Обыкновенной исторіи» Гончарова подобный же вопросъ въ отношеніи къ главному герою повѣсти, едва ли разрѣшается настолько дружно.

Не говоримъ уже о позднѣйшихъ повѣстяхъ нашихъ писателей, изъ коихъ многія, а можетъ быть и большинство, любятъ представлять черное бѣлымъ, а бѣлое чернымъ.

И, при всемъ томъ, мы настаиваемъ на той мысли, что для русскихъ читателей наша классическая литература остается и по сіе время самымъ сильнымъ рычагомъ для воздѣйствія на ихъ нравственное сознаніе, а помянутая басня Крылова: «Писатель и разбойникъ», какъ бы нравственнымъ катихизисомъ, съ которымъ волей неволей соглашается большинство русскихъ читателей и писателей.

III.

Уже сказано, что православное искусство должно выражаться или опредѣляться какъ стремленіе души къ всесовершенному Богу въ борьбѣ со своими и общественными недостатками и страстями.

Игнорированіе этой стороны дѣла повергаетъ художника въ самообольщеніе или такъ называемую прелесть. На этой отравѣ и развилось то постыдное явленіе, что поэзія религіозная и эротическая, несмотря на полную противоположность идей, которыя въ нихъ вложены, довольно часто выплывали изъ одного и того же пера. Въ этомъ отношеніи погрѣшало и искусство итальянское и нѣмецкое и даже испанское, въ которомъ начала эротическія и начала религіозныя, какъ бы забывая о своей несовмѣстимости, старались ужиться другъ съ другомъ вмѣстѣ.

Не помню я хорошенько кому принадлежитъ выраженіе «красота спасетъ міръ» и тутъ же друтое «красота погубитъ міръ».

На монашескомъ языкѣ подобные промахи литературнаго или художественнаго творчества называются — прелестью, т. е. самообольщеніемъ, которое начинается у людей высказываніемъ разнаго рода парадоксовъ и завершается форменнымъ помѣшательствомъ. По этому пути пошли такіе писатели какъ Розановъ, Мережковскій и многіе другіе, а отдѣльные симптомы такого печальнаго явленія свойственны большинству писателей такъ называемаго мистическаго направленія, и не дай Богъ, чтобы всѣ его представители закончили свое дѣланіе тѣмъ же способомъ, т. е. въ качествѣ призрѣваемыхъ душевной больницы.

Впрочемъ обратимся къ болѣе нормальному ходу поэтическаго творчества, при чемъ, не будемъ останавливаться надъ тѣми уклоненіями отъ него, о которыхъ мы вскользь упомянули, а пока скажемъ только о томъ, что такъ называемое декаденство въ литературѣ и вообще въ искусствѣ является нагляднымъ примѣромъ помянутаго нежелательнаго явленія и при томъ въ такой степени, безобразной и нелѣпой, что и говорить объ этомъ стыдно и за русскую науку. Дѣло въ томъ, что къ прочимъ сомнительнымъ свойствамъ писателей декадентовъ, издавно присоединялась и русская лѣнь, т. е. нежеланіе, а потомъ даже и неспособность, на чѣмъ-либо серьезно сосредоточиться въ увѣренности, что «кривая вывезетъ», т. е., что русскіе читатели по своему неисчерпаемому благодушію и по своему суевѣрному уваженію къ всякой напечатанной въ типографіи страницѣ, не возложатъ на писателя обвиненія въ безграмотности и въ крайнемъ недомысліи, а признаютъ таковыя свойства плодомъ своей малообразованности. Подъ такое опредѣленіе подходитъ нелѣпое стихотвореніе Блока «Двѣнадцать», въ которомъ мы видимъ не просто бездарность, а кромѣ того и сознательное издѣвательство надъ читателями: «вотъ я имъ приподнесу заворченную въ рифму чепуху: пусть надъ ней ломаютъ свои пустыя головы».

Нужно прибавить, что такіе опыты были бы невозможны въ другомъ народѣ, менѣе склоннымъ благоговѣть передъ всякимъ печатнымъ словомъ.

Менѣе явное, но подобное сему извращеніе русскаго языка и общечеловѣческой логики, представляютъ собою творенія Бердяева, а иногда и Булгакова и т. п. писателей.

Правда несовмѣстимость этихъ писаній съ православной вѣрой совершенно безспорна, но если вы о томъ заявите, то названные писатели начнутъ все-таки съ вами горячо спорить, что для нихъ вообще нетрудно, какъ и всякая вообще непонятная работа, прикрытая двусмысленными терминами. Помню я на выпускномъ экзаменѣ въ женской гимназіи одна бойкая дѣвица отвѣчала объ извѣстномъ литературномъ типѣ Рудинѣ и заявила, что такъ какъ онъ во много разъ превосходилъ своимъ развитіемъ сотоварищей по училищу, то для большинства послѣднихъ его рѣчи и заявленія были мало понятны. Тутъ уже я не утерпѣлъ и вступился: «такъ вы эту непонятность объясняете превосходствомъ развитія вашего героя надъ товарищами, а я утверждаю, что въ подобныхъ обстоятельствахъ, т. е. въ непониманіи обществомъ оратора проявляется не его превосходство, а его педагогическая бездарность: первое условіе успѣшнаго преподаванія должно признать удобопонятность рѣчей преподавателя».

Эта простая фраза, повидимому, очень удивила юную аудиторію и она, видимо, опечаленная устремила свои вопрошающіе взгляды на меня и на учительницу.

Въ благородныхъ искусствахъ, несмотря на самыя неблагопріятныя современныя обстоятельства жизни, все таки продолжаютъ существовать нѣкоторыя какъ бы аксіомы искусства и науки, — аксіомы, логическія и этическія, противъ нихъ то непринято было до послѣдняго времени возражать и и тѣмъ менѣе ихъ осмѣивать.

Правда иногда такія обще-принятыя квази-аксіомы еще до недавняго времени, не переставая быть спорными въ области теоретической, не оспаривались съ нравственной точки зрѣнія. Нашъ великій Пушкинъ справедливо ставилъ себѣ въ похвалу то, что онъ призывалъ милость къ падшимъ, но онъ все-таки признавалъ ихъ, и вполнѣ справедливо, падшими. Теперь эти падшіе готовы помѣняться мѣстами съ непадшими и замазываютъ рты всякой попыткѣ пуристовъ обличать ихъ.

Впрочемъ еще совсѣмъ недавно нѣкоторые пороки и паденія вызывали дружное осужденіе въ обществѣ и въ печати, но теперь эти паденія стали предметомъ похвальбы, а не падшіе стали мишенью для всякого рода насмѣшекъ и издѣвательствъ. Самою крупною силою, завершившею подобное извращеніе, конечно, была печать, но и ея представители еще недавно не рѣшались выступать въ качествѣ апологетовъ наиболѣе грубыхъ пороковъ и обмановъ. Теперь и этого уже нѣтъ. Нравственное безразличіе, отрицаніе всякаго нравственнаго обязательства по отношенію къ родителямъ даже и всѣмъ ближнимъ становится почти всеобщимъ явленіемъ. Въ тоже время, когда мы не находимъ словъ для достойнаго обличенія отвратительныхъ поступковъ и сужденій большевиковъ и ихъ послѣдователей, многіе изъ нашихъ современниковъ вполнѣ усвоили Карамазовское безразличіе между добромъ и зломъ даже не утруждая себя тѣмъ, чтобы прикрыть такое моральное извращеніе какимъ-либо софизмомъ или прикрыть чѣмъ-нибудь собственную нравственную наготу, но показываютъ послѣднюю со смѣлымъ и дерзкимъ лицомъ каждому встрѣчному.

А что же литература? Правда и ее значительно замарали досужіе писатели: однако, еще сохраняются такія области мысли и творчества, въ которыя не успѣла зайти эта общая деморализація и у безпристрастнаго читателя все-таки еще остается въ душѣ какой то принципъ различенія добра и зла и если онъ становится на защиту послѣдняго, то все же силится оправдать себя новыми софизмами, какъ бы протестующими противъ общественныхъ предразсудковъ и предъявляющими нѣкоторыя нравственныя требованія читателямъ взамѣнъ того, что они знаютъ и помнятъ изъ катихизиса и т. п. сборниковъ морали.

Въ этомъ отношеніи наша литература стоитъ выше общественнаго настроенія, если не признавать названіе литературы за произведеніями революціонными, большевистскими.

Помню, я, въ раннемъ дѣтствѣ, какъ старшіе родственники негодовали на очень талантливую повѣсть «Петербурскія трущобы», въ которыхъ бичевался порокъ со всею силою христіанского одушевленія и прославлялись христіанскія добродѣтели.

Однако, строгіе читатели все-таки были недовольны на автора и не давали читать его книгъ подросткамъ обоего пола, опасаясь что бы обнаженіе всякихъ пороковъ не возымѣло бы вреднаго вліянія на читателей.

Но времена перемѣнились, нравственная чуткость юношей и даже дѣвицъ стала настолько выносливая, что среди современной литературы эти самыя трущобы пріобрѣли прямо нравоучительный характеръ и приходится пожалѣть о томъ, что нѣкоторые осторожные родители и воспитатели до настоящаго времени не допускаютъ своихъ дѣтей знакомиться съ сочиненіями Крестовскаго.

IV.

Не будучи спеціалистомъ въ философской критикѣ, но и не вполнѣ чуждымъ ея, особенно въ молодые годы своей жизни, мы, однако, утверждаемъ вполнѣ убѣжденно, что церковная поэзія и живопись обнаружили довольно крутой и рѣшительный поворотъ въ сторону своихъ прежнихъ исходовъ и прочь отъ декаденства. А вѣдь доходило до того, что изображеніе Благовѣщенія удовлетворялось нарисованіемъ прекраснаго пажа въ средневѣковомъ костюмѣ, который съ почтительнымъ жестомъ передаетъ запечатанный пакетикъ Пречистой Дѣвѣ и церемонно раскланивается съ Нею.

Въ другую сторону двинулась модернизація живописи лѣтъ 50 тому назадъ и болѣе, когда библейскія фигуры писались въ современныхъ европейскихъ костюмахъ, хотя и при стараніи художника сохранить нѣкоторые древніе акцессуары прежней живописи. Въ этомъ отношеніи много погрѣшили художники-портретисты конца 18 и начала 19 вѣка, перенесшіе детали библейской живописи на нѣкоторыя совремеменныя картины Новаго и Ветхаго Завѣта. Особенно возмущали чувства такія картины навязаннымъ туда трагизмомъ, что было особенно свойственно еще въ самое недавнее время искусству католическихъ мастеровъ.

Раньше мы упоминали о томъ, что живопись и вообще искусство дали первые примѣры эмансипаціи русскаго таланта отъ заграничнаго рабства: теперь скажемъ, что едва ли не первымъ, но весьма рѣшительнымъ протестомъ противъ такого рабства заявилъ себя нашъ геніальный Грибоѣдовъ.

«Я одаль возсылалъ желанья
Смиренныя — однако, вслухъ, —
Чтобъ истребилъ Господь нечистый этотъ духъ
Пустого, рабскаго, слѣпого подраженья,
Чтобъ искру заронилъ Онъ въ комъ-нибудь съ душой,
Кто могъ бы словомъ и примѣромъ
Насъ удержать, какъ крѣпкую возжей,
Отъ жалкой тошноты по сторонѣ чужой».

Только въ самое послѣднее время нѣкоторые русскіе писатели рѣшились съ открытымъ сочувствіемъ воспроизводить подобныя мысли того же Грибоѣдова, а равно и другихъ писателей съ нескрываемымъ восторгомъ надъ его патріотической деклараціей, оканчивавшейся словомъ — «глядь» за которую воображаемые слушатели отвернулись отъ Чацкато, какъ отъ сумашедшаго.

Надѣемся, что въ настоящее время подобныя картины извращеннаго сознанія стали невозможными, а писатели и художники патріотическаго направленія получили въ литературномъ и ученомъ ареопагѣ честь и мѣсто.

Это о литературѣ, но мы обѣщали сказать нѣсколько словъ о живописи и другихъ искусствахъ. Такимъ предполагаемымъ собесѣдникамъ мы предлагаемъ ознакомиться (надѣюсь вновь ознакомиться) съ произведеніями Васнецова и Нестерова, которые дали себѣ задачу совмѣстить въ своихъ картинахъ и строгій реализмъ и безуступочный идеализмъ, что имъ удалось на 100%.

Тутъ я и вспомнилъ, впрочемъ и ранѣе незабвенное выраженіе Достоевскаго о Пушкинѣ, какъ о такомъ исключительно геніальномъ совмѣстителѣ этихъ, повидому, далеко отстоявшихъ другъ отъ друга стилей, при чемъ Достоевскій находитъ въ этой исключительной способности Пушкина перевоплощаться въ духъ любой націи, любого вѣроисповѣданія доказательство его и чисто національно русскаго и сверхъ-національнаго вселенскаго таланта, котораго не хватало ни Шиллеру, ни Шекспиру, ибо у перваго всѣ герои выходятъ нѣмцами, а у второго англичанами.

Переходимъ къ церковной архитектурѣ. И здѣсь неблагодарную задачу вандаловъ взяли на себя современники Государя Императора Александра I, подчиняясь отчасти иконоборной ереси ранняго лютеранства. Они прежде всего подняли гоненіе на лучшее украшеніе православныхъ храмовъ и обратили вниманіе на наши иконостасы, рѣшивъ по возможности изгонять ихъ изъ храмовъ Божіихъ. Идея иконостаса заключалась въ томъ, чтобы собрать во едино возможно полное разнообразіе св. иконъ, какъ въ иконостасахъ, такъ и въ стѣнной живописи, но противоиконостасная борьба продолжала дѣлать свое грѣховное дѣло и довела ее до того, что, напримѣръ, въ иконостасѣ надъ дорогими намъ могилами царственныхъ особъ совсѣмъ перестали ставить ряды иконъ, до того времени, начиная съ 19 вѣка и раньше, имѣвшія цѣлью изобразить по возможности всю торжествующую на небѣ Христову Церковь.

Такое иконоборство началось вмѣстѣ съ началомъ 19 вѣка и первый каѳедральный соборь того времени, св. Апостоловъ Петра и Павла въ Петроградѣ, маскировалъ свою, чуждую церковнаго преданія лютеранскую тенденцію, тѣмъ, что, въ противовѣсъ православному преданію, сразу же устранилъ изъ храмовъ Божіихъ стѣнную роспись иконами, а напротивъ умножилъ безъ нужды орнаментику стѣнъ и потолковъ. Въ Петербургѣ же преспокойно стали, вопреки преданію Церкви, взамѣнъ иконъ ставить статуи, начавъ это нецерковное дѣло съ знаменитыхъ каѳедральныхъ соборовъ сѣверной столицы, Исаакіевскаго и Казанскаго. Впрочемъ, наиболѣе церковный изъ Государей Александръ III, видимо, старался положить конецъ этому грѣховному новшеству, возмущавшему православное чувство, которое не замедлило заявить противъ послѣдняго молчаливый протестъ, назвавши эти произведенія «тѣльный богъ — Эпикуръ».

Свою антипатію къ тѣльнымъ изображеніямъ русскій народъ проявилъ вообще въ своемъ недружелюбномъ отношеніи къ рельефнымъ памятникамъ, начиная съ памятника Петра Великаго.

Не менѣе дисгармоніи внесъ въ общій видъ нашей сѣверной столицы нелѣпый памятникъ И. А. Крылову. Передъ нами стоитъ толстенькій старичокъ, напоминающій собой куклу и представляющій собой явное поруганіе православно-русской традиціи, будучи поставленъ противъ древняго православнаго храма, задомъ къ послѣднему.

Немногимъ лучше явились въ Петербургѣ въ началѣ 19 вѣка статуи нашихъ полководцевъ русскихъ патріотовъ Барклай де Толли и Кутузова, съ кощунственною надписью:

«Барклай де Толли и Кутузовъ
Морозили французовъ
За то и благодарный Росъ
Ихъ выставилъ обоихъ на морозъ».

Еще болѣе обидная надпись появилась на памятникѣ Пушкина въ 1880-ыхъ годахъ. Самъ по себѣ этотъ памятникъ былъ уже не измѣною русскому патріотизму, а напротивъ выраженіемъ торжества послѣдняго. Но народный юморъ не могъ удержаться и здѣсь, чтобы не опротестовать такого явленія извѣстнымъ двустишіемъ. Сарказмъ этотъ былъ вызванъ тѣмъ, что статуя изображала покойнаго поэта простоволосымъ, придерживавшимъ за спиной свой цилиндръ.

Таковъ неизбѣжный протестъ народнаго таланта противъ своихъ нарушитей! Во всякомъ случаѣ протестъ не имѣлъ цѣлью ни омрачить славу Пушкина, ни тѣмъ менѣе авторитетъ Государей. Но и менѣе популярный у насъ Государь Петръ I съ латинской подъ собою надписью, антипатичный для русскаго народа, но почти обоготворяемый нашею антинародной интеллигенціей, изображенъ на другомъ, весьма талантливомъ памятникѣ въ римской тогѣ, почти босякомъ; обличительное же двустишіе русскаго талантливаго поэта Щербина подъ памятникомъ значится такъ:

«Нѣтъ, не змія всадникъ мѣдный
Растопталъ, несясь впередъ,
Растопталъ народъ нашъ бѣдный,
Растопталъ простой народъ».

Такое двустишіе было внушено придворной дамой Дашковой, отъ которой осталось пространное письмо въ одну изъ редакцій, въ которомъ она сѣтуетъ на безцеремонное отношеніе названнаго Государя къ русскому народу, изъ котораго многія тысячи онъ уложилъ въ сырую землю, исполняя свои инженерныя заданія, требовавшія непосильныхъ трудовъ отъ простого народа при построеніи Петербургской крѣпости.

Съ того времени прошло болѣе 200 лѣтъ, но симпатіи этотъ великій Государь все-таки не стяжалъ въ простомъ русскомъ народѣ, хотя едва ли не больше того, онъ не былъ обиженъ симпатіями большевиковъ, которые, предавая поруганію многіе царскіе памятники, не дозволили пальцемъ тронуть Таганрогскаго памятника Петру I и при томъ заявляли:

«Этого памятника не трогать: онъ, т. е. Петръ I, былъ нашъ государь, а не поповскій».

Народная критика за одно не пощадила и симпатичнаго для простыхъ людей памятника Крылова.

Уже въ самые послѣдніе годы революціи при проѣздѣ мимо этого помятника я спросилъ своего извозчика: «Это что за толстякъ тутъ поставленъ?» Извозчикъ, показывая кнутовищемъ на памятникъ, неохотно отвѣтилъ: «да, батюшка, это они напрасно: вѣдь никакого антиресу нѣтъ въ немъ, да еще храмъ Божій загородили».

Какое объясненіе подобнымъ эпизодамъ нашей русской жизни?

Сказать съ увѣренностью не могу, но думаю, что тутъ сказалась неистребимая антипатія русскаго человѣка ко всякаго рода статуямъ, которыя поневолѣ напоминаютъ ему языческихъ идоловъ.

Не слѣдовало вовсе допускать статуй въ русскомъ городѣ!

Впрочемъ, особенно себя тяжело чувствовали русскіе люди, когда увидѣли передъ лицомъ своимъ воздвигнутую статую равноапостольнаго Владиміра въ одной изъ центральныхъ частей Кіева.

Авось это будетъ первый и послѣдній рельефный памятникъ равноапостольнаго мужа!

V.

Переходя къ другимъ проявленіямъ искусства, на которыя такъ называемое западничество наложило свою грязную руку, упомянемъ о пѣсни и музыкѣ.

Тутъ я тоже совсѣмъ не спеціалистъ уже потому, что съ дѣтства лишенъ я былъ музыкальнаго слуха и даже не всегда могу замѣтить, когда пѣвецъ или хоръ пѣвцовъ возьметъ фальшивую ноту, однако, не могу умолчать о томъ, что происхожденіе музыкальной стихіи у насъ опредѣлялось почти всецѣло подражаніемъ Западу, гдѣ это благородное искусство получило все-цѣло эротическій характеръ, оставивъ очень малую долю на пѣніе и музыку національную. Если войдете напримѣръ, въ оперный театръ, тамъ вашъ слухъ сразу будетъ пораженъ чисто эротическимъ стилемъ всего того, что поется или разыгрывается на скрипкѣ и другихъ инструментахъ.

Припомните споръ Петра Безухова съ французомъ, котораго онъ встрѣтилъ въ Москвѣ, и хотя оба они говорили по-русски, но такъ далеко были ихъ понятія отъ всего родного русскаго, какъ у героя «Горе отъ ума», прославлявшаго Францію и французовъ и этимъ разогнавшаго всю свою аудиторію.

Въ самое послѣднее время наша опера самоувѣренно принялась за разработку такъ называемыхъ національныхъ пьесъ, но почти съ самого начала ихъ практики націонализмъ въ музыкѣ, даже въ церковной музыкѣ, быстро отступилъ отъ этого характера, одѣвшись въ лахмотья романтизма или же нѣмецкой бравады, каковые, насколько это оказалось для нихъ возможнымъ, стали дружно вытѣснять изъ своего репертуара все народное, все православное, либо примѣшивать къ нему столь несродные мотивы эротизма и декаденщины, что во многихъ произведеніяхъ современнаго смычка мы опять встрѣчаемся съ нѣмецкой меланхоліей (зеензухтъ), а то и грубой эротикой. Не говоримъ уже о французскихъ пьесахъ, занявшихъ нашу оперу и къ высокому сожалѣнію — въ значительной степени наши соборы.

Галичане и сербы сразу поняли этотъ нежелательный уклонъ отъ національнаго начала и донынѣ предпочитаютъ ему слѣдовать средневѣковой симпатіи къ унисону, котораго держатся болѣе послѣдовательно тѣ, которые болѣе увѣренно хранятъ свои народные вкусы, а въ данномъ случаѣ вкусы обще-церковные и не промѣниваютъ пѣніе демественное и унисонное на театральную моду. Скажемъ мимоходомъ, что здѣсь обнаруживается большая заслуга нашихъ любителей церковной старины и даже раскольниковъ-старовѣровъ, которые съ дружнымъ презрѣніемъ относятся къ пѣнію оперному, театральному, или, какъ выражаются болѣе смѣлые изъ нихъ, — актерскому.

Даже робкіе и запуганные европеизмомъ галичане и сербы отзываются о современномъ пѣніи, модернизованномъ и подогнанномъ подъ итальянскую моду, съ нескрываемымъ презрѣніемъ.

Конечно, для сохраненія древнихъ православныхъ напѣвовъ византійскихъ и россійскихъ, нужна большая музыкальная образованность, чѣмъ для подражанія итальянцамъ и нѣмцамъ, которые впрочемъ заграницей сами популизируютъ такъ называемые русскіе напѣвы, хотя на самомъ дѣлѣ тоже модернизованные.

Все-таки иностранцы, болѣе освѣдомленные въ музыкальной спеціальности, смѣлѣе, чѣмъ наши соотечественники, стараются популяризировать наше древнее византійско-русское пѣніе, наше православное крестное знаменіе, и это имъ удается по мѣрѣ того, какъ они въ лицѣ пока еще не многихъ, но лучшихъ своихъ мастеровъ, стараются приблизиться къ русскому духу и по возможности сдѣлаться какъ бы настоящими русскими людьми.

Въ послѣднемъ насъ убѣждаетъ ихъ всеобщее преклоненіе предъ Достоевскимъ, въ чемъ они опередили даже насъ, русскихъ, издавши въ послѣдніе годы 17 томовъ того же Достоевскаго на нѣмецкомъ языкѣ. Контактъ нашего генія съ нѣмецкимъ выразился прежде всего въ нѣмецкомъ философскомъ пессимизмѣ (выраженіе русскаго философа Н. Н. Страхова) и вотъ здѣсь то когда-либо по милости Божіей осуществится наша пока очень робкая надежда на полное сближеніе нашихъ земляковъ русскихъ съ нѣмецкими сосѣдями.

Во всякомъ случаѣ у насъ съ ними болѣе общаго, чѣмъ съ французами и итальянцами.

Чтобы кончить рѣчь о сближеніи русскаго генія съ германскимъ, сошлемся на ихъ дѣтскую педагогическую литературу, въ которой германскій геній придаетъ ей религіозный характеръ, постоянно указывая на слѣды божественнаго Промысла, оставленные на страницахъ нѣмецкихъ классиковъ, коими зачитываются, или еще недавно зачитывались, русскіе дѣти-подростки, почерпавшіе въ этой иностранной литературѣ мысли о божественной праведности, какъ это мастерски изобразилъ тотъ же Достоевскій въ геніально начертанномъ имъ типѣ нѣмецкаго профессора Герценштубѣ. Упомянемъ кстати, что нашъ литературный геній Ѳ. М. въ помянутомъ типѣ мастерски отпечатлѣлъ свои мысли о русскомъ всечеловѣкѣ, хотя бы въ проведеніи его черезъ нѣмецкую культуру.

По жизненности такого типа могъ бы соревновать Достоевскому только Пушкинъ, описавшій встрѣчу русскихъ плѣнниковъ у самозванца съ нѣмцами и съ другими иностранцами. Впрочемъ Пушкинъ взялся указывать въ данномъ случаѣ характерный контрастъ между обѣими націями и ихъ литературой, внеся въ разсказецъ элементъ политическій и ироническій.

Кстати сказать, что обычное литературное опредѣленіе Пушкинскаго генія, какъ начала всеобъединяющаго и всепримиряющаго, показываетъ и рѣзкую разницу двухъ сосѣднихъ культуръ, и въ этомъ смыслѣ мы, преклоняясь предъ геніальнымъ остроуміемъ А. С. Пушкина, должны еще ниже преклонить главу предъ другимъ художникомъ слова Ѳ. М. Достоевскимъ, который нашелъ и указалъ не только на различіе, но что горазно труднѣе, и взаимное подобіе между представителями помянутыхъ культуръ, — нѣмцами и русскими.

Нѣкоторый тормозъ въ усвоеніи нѣмецкой и французской моды представляетъ собою русская пѣсня, что долженъ былъ признать даже такой неисправимый западникъ, какъ Тургеневъ. Также укажемъ на немногія сохранившіяся чисто русскія пѣвческія композиціи.

Въ настоящее время и опера и театръ съ большимъ усиліемъ стараются возстановить народные мотивы, постепенно смягчая рѣзкіе диссонансы съ послѣдними.

Впрочемъ тамъ, гдѣ это удавалось перу поэтовъ и композиторовъ, западническая критика старалась эти вещи замалчивать. Такъ замалчивали долгое время нашего лучшаго лирика Алексѣя К. Толстого.

За то самое безшабашное западничество всегда находило въ нашей лирикѣ горячихъ подражателей, не исключая и такихъ писателей патріотовъ, какъ помянутый А. К. Толстой. Не говоримъ уже о Пушкинѣ и Жуковскомъ, которые задались сознательной цѣлью знакомить русскихъ читателей съ иностранной литературой. Впрочемъ, здѣсь было не столько даже подражаніе, сколько просвѣтительная цѣль, тѣсно связанная съ обще-человѣческими интересами писателей и потому такое явленіе не только не предразсудительно, но напротивъ весьма почтенно; и на этомъ поприщѣ подвизались нѣкоторые русскіе патріоты стихами и прозой, какъ напримѣръ Жуковскій, донынѣ, правда, недооцѣненный критикой, хотя и оказавшій несравнимыя услуги русскимъ читателямъ, не только по богатству содержанія его творчества и его стихотворныхъ произведеній въ русскомъ переводѣ, но и въ самой очисткѣ русскаго языка отъ варваризмовъ, и въ этомъ отношеніи предупредившій работу А. С. Пушкина. Все-таки русская литература еще нуждается въ довершеніи этого подвига нашихъ великихъ писателей.

Не будемъ повторять изъ рѣчи Достоевскаго 1880 года его восхваленій Пушкину, какъ яко бы первому національному русскому писателю, ибо таковымъ первенцемъ мы считаемъ Жуковскаго, а затѣмъ всю плеяду русскихъ талантовъ, а только скажемъ въ заключеніе, что подраженіе иноземцамъ перешло въ русской литературѣ, музыкѣ и пѣніи въ новую фазу при тщетной попыткѣ авторовъ охранять форму русской рѣчи и вообще русскаго творчества, при извращенности литературнаго самочувствія еще болѣе отдаляющаго насъ отъ чисто народнаго убѣжденія и настроенія, чѣмъ исковерканные вирши Третьяковскаго и т. п.

Во всякомъ случаѣ большое спасибо Императору Александру III за то, что подъ его вліяніемъ, итальянская опера у насъ была замѣнена русскою. Пожелаемъ, чтобы и церковное пѣніе освободилось отъ итальянскихъ и другихъ иностранныхъ образчиковъ и замѣнилось бы русскими и вообще христіанскими взамѣнъ той западной декаденщины, которая затемнила русскіе умы и русскія сердца.

Этимъ мы не выражаемъ сочувствія національному шовинизму, но желали бы дожить до его уничтоженія, хотя мало надѣемся на такое долголѣтіе, которое требуется для русскихъ головъ и сердецъ, чтобы выкарабкаться изъ тенетъ иноземщины.

Въ заключеніе припомнимъ стихотвореніе Хомякова, въ которомъ А. С. перечисляетъ наши пороки и уличаетъ связанное съ ними невѣжество.

Стихотвореніе это кончается молитвеннымъ возгласомъ къ Богу:

«Чтобъ Онъ простилъ,
Чтобъ Онъ простилъ».


VI.

Поблѣднѣли и потускнѣли призывныя знамена различныхъ ученій, партій и предпріятій въ нашей общественной жизни.

Были у насъ призывы со стороны славянофиловъ, болѣе громкіе, но менѣе искренніе со стороны западниковъ, далѣе еще болѣе коварные и только фиговымъ листкомъ прикрытыя тенденціи революціонеровъ, въ которомъ участвовали въ своемъ большинствѣ писатели-литераторы и публицисты, впрочемъ обыкновенно нежелавшіе, чтобы ихъ называли проповѣдниками революціи, но вполнѣ заслужившіе такое названіе.

Сюда надо отнести и Тургенева и Некрасова и очень много другихъ второстепенныхъ талантовъ, особенно изъ профессоровъ высшей школы, которые, впрочемъ, изъ опасенія служебной отвѣтственности, а еще болѣе изъ нѣкоторой своеобразной деликатности, избѣгали открыто признавать себя революціонерами и едва ли всегда сознавали, куда они направляютъ слабыя головы молодыхъ читателей и читательницъ.

Но все-таки предлагать послѣднимъ какое бы то ни было произведеніе, чуждое «оппозиціоннаго элемента», какъ выражались редакторы, упрекая за эту отчужденность сотрудника, почиталось просто неприличнымъ.

Впрочемъ, на сей разъ мы хотимъ показать, что отъ ума и сердца нашихъ писателей все-таки недалеко было народно-религіозное настроеніе, но они или робѣли или стыдились его обнаруживать. При всемъ томъ оно прорывалось въ ихъ произведеніяхъ при нѣкоторыхъ случаяхъ, даже какъ бы противъ воли авторовъ. Таковы «Живыя мощи» Тургенева, этого наиболѣе послѣдовательнаго, хотя и деликатнаго, поносителя всего христіанскаго и русскаго въ нашей жизни.

Такое направленіе мысли проводилось имъ такъ глубоко, что онъ подчасъ умѣлъ находить нѣчто унизительное и отталкивающее даже въ тѣхъ явленіяхъ русскаго быта, которыя въ непредубѣжденномъ читателѣ должны были бы находить сочувствіе и одобреніе.

Не могу вспомнить, въ какой повѣсти или очеркѣ онъ описываетъ почти безвинную порку одного крѣпостного, который, однако, на выраженіе ему состраданія автора, отвѣчаетъ ему приблизительно такъ: «Нѣтъ, баринъ, нашъ господинъ безъ нужды наказывать не будетъ, а если и высѣкли меня, то значитъ за дѣло».

Мы сказали, что «Живыя мощи» производятъ на читателя самое трогательное впечатлѣніе христіанскаго долготерпѣнія русской души въ ея цѣложизненныхъ тяжкихъ страданіяхъ и безнадежномъ калѣчествѣ.

Но и здѣсь авторъ иногда какъ бы отрѣшается отъ своего справедливаго и благоговѣйнаго преклоненія передъ такимъ величіемъ русской души и какъ будто не прочь, вмѣстѣ съ пресловутымъ Бѣлинскимъ, усматривать въ подобныхъ явленіяхъ только рабскую подавленность русскаго человѣка, въ данномъ случаѣ русской женщины.

Помянутый же Бѣлинскій, ничего лучшаго не усмотрѣвшій и въ главномъ героѣ «Бѣдныхъ людей» Ѳ. М. Достоевскаго, кромѣ его примиренности съ бѣдностью и угнетеннымъ положеніемъ, въ коемъ онъ находился, весьма разумно критикуетъ Гоголя, неуказывающаго ничего въ подобныхъ типахъ кромѣ нравственный порабощенности.

Однако, тѣ писатели, которые, какъ нѣкоторые изъ вышеуказанныхъ, относятся такъ отрицательно къ русскимъ народнымъ типамъ, иногда вдругъ сбрасываютъ съ себя Печоринское опозиціонное настроеніе по отношенію ко всему русскому и народному, и ихъ сатира, какъ бы неожиданно для самихъ авторовъ, обращается, согласно нашему вышеприведенному замѣчанію, въ похвальную оду, даже въ дифирамбы.

Съ особенной силой подобное превращеніе хулителя въ энтузіаста можно наблюдать у Некрасова въ его поэмѣ «Кому на Руси жить хорошо».

Начавъ тономъ сатирика, онъ въ концѣ своей поэмы уже является энтузіастомъ русской жизни и русскаго народа и даже русскаго Государя. Прочитайте у него описаніе деревенскаго праздника. Предложивъ читателямъ отрадную картину русскаго народнаго благодушія, поэтъ заявляетъ, что послѣ этого его странникамъ уже незачѣмъ было съ огорченіемъ искать кому на Руси жить хорошо, но, отказавшись отъ безнадежнаго настроенія, понять, что на Руси много есть прекраснаго и умилительнаго, разгоняющаго всякую безнадежность.

Такіе проблески патріотическаго оптимизма, правда, были не чужды Некрасову и раньше, но они, видимо, умножались (какъ и у героя «Бѣсовъ» Степана Трофимовича) къ концу его жизни, а вѣдь прежде, когда онъ начиналъ писать свою длинную поэму, онъ полагалъ въ ней одинъ отвѣтъ на основной вопросъ, поставленный въ заглавіи — «Кому на Руси жить хорошо?» — «пьяному».

Въ продолженіе своей земной жизни у Некрасова положительное патріотическое настроеніе появлялось лишь временами, какъ свѣтлые блестки на темномъ фонѣ.

Вотъ одна изъ такихъ блестокъ:

«Посмотри на эту равнину
И полюби ее самъ:
Пять-шесть усадебъ дворянскихъ,
Двадцать Господнихъ церквей,
Сто деревень крестьянскихъ,
Какъ на ладони на ней»...

А вотъ начало гимна въ честь Императора Александра II, который по словамъ поэта сталъ раздаваться по всей Россіи:

«Славься народу давшій свободу»...

Представьте себѣ, что и сосланный въ Сибирь политическій преступникъ, по словамъ его вдовы, узнавъ о манифестѣ, отмѣняющемъ крѣпостное право, въ восторженномъ состояніи бросался во всѣ стороны и повторялъ, вѣроятно, давно забытую молитву:

«Нынѣ отпущаеши раба Твоего, Владыко».

Даже нелюбившій Россію и постоянно издѣвавшійся надъ русскимъ патріотизмомъ Тургеневъ, описанный въ «Братьяхъ Карамазовыхъ», и тотъ далъ себя охватить патріотическому порыву во время Русско-Турецкой войны 1877-го года и изобразилъ Королеву Викторію, играющую въ крокетъ не деревянными шарами, а отрубленными головами православныхъ воиновъ.

Какъ же послѣ этого не преклониться передъ славянофильскимъ оптимизмомъ Достоевскаго, который въ своей Пушкинской рѣчи увѣрялъ восторженныхъ слушателей, что расхожденіе Западниковъ и Славянофиловъ одно лишь недоразумѣніе.

Эту великую мысль, которая съ перваго взгляда можетъ показаться далекой отъ настоящаго изображенія жизни, сентиментальностью, мы понимаемъ въ томъ смыслѣ, что въ умѣ и сердцѣ русскаго интеллигента, а тѣмъ болѣе всякаго русскаго человѣка, до послѣдняго времени сохранялась скрытая тяга ко всему народному христіанскому, такъ что и монологъ Чацкаго въ «Горе отъ ума» и извѣстное Пушкинское признаніе: «Другія нужны мнѣ картины» являются не несбыточными мечтами, а раскрытіемъ тѣхъ свѣтлыхъ надеждъ на то, что мы избудемъ свою печальную безвременность и еще много разъ повторимъ оду Некрасова Александру II и дождемся такого отраднаго воскресенія Левина, котораго не могъ дождаться Левъ Толстой, но дождался другой скептикъ Раевскій Гончарова въ «Обрывѣ», рѣшившійся возвратиться къ своей доброй бабушкѣ, а затѣмъ къ «другой великой бабушкѣ» — Россіи.

VII.

Нельзя скрывать грѣха, заключающагося въ томъ, что люди науки, точнѣе выдававшіе себя за служителей науки, очень часто шли у насъ въ Россіи противъ религіи. Даже болѣе того, они обыкновенно стыдились признавать себя вѣрующими православными христіанами и, когда имъ приходилось становиться въ нравственно обязательное отношеніе къ вѣрѣ и Церкви, то обнаруживали неодобрительную двойственность, предоставляя читателямъ взирать на нихъ, то какъ на друзей Церкви, то какъ на враговъ ея.

Мы уже не говоримъ объ авторахъ разныхъ книгъ и статей въ области Естественной Исторіи, — почти поголовно дарвинистахъ, но еще болѣе печально и даже постыдно то, что представители отечественной исторіи то старались какъ бы не замѣчать ея чисто религіозной, чисто православной сущности, то обливали безъ всякаго стыда грязью ея святое прошлое.

Даже такіе серьезные и солидные ученые, какъ С. Соловьевъ и Д. И. Иловайскій относятся къ разряду такихъ же двуличныхъ въ этой области авторовъ и при томъ не только въ книгахъ ученыхъ, написанныхъ для взрослыхъ читателей, но и въ дѣтскихъ учебникахъ.

Откройте курсы древней и средней исторіи Иловайскаго и вы увидите, что онъ приподноситъ нашимъ подросткамъ совершенно безразличный взглядъ на православныхъ и еретиковъ 7 и 8 вѣка, именуя первыхъ иконодулами, а вторыхъ иконокластами, избѣгая выраженія — иконоборцы. И это въ русскомъ народѣ, который развилъ иконопочитаніе болѣе всѣхъ православныхъ народовъ, хотя временами и впадалъ и впадаетъ въ суевѣрія, но всегда вносилъ и вноситъ въ поклоненіе св. иконамъ столько сознательнаго энтузіазма, что въ изображенія Спасителя, Богородицы и св. угодниковъ внесъ особенно высокую черту духовнаго умиленія, тогда какъ его руководители греки и отчасти молдаване, создавшіе немало геніальныхъ художниковъ живописцевъ, могли усвоить своимъ изображеніямъ только выраженіе духовнаго восторга, благоговѣнія и нечуждую мученія побѣду надъ страстями.

Весной 1918 года лучшій изъ тогдашнихъ славянофиловъ Е. Н. Трубецкой во время большевистскаго бѣснованія рѣшился выступить съ лекціей религіознаго содержанія въ обезумѣвшей Москвѣ: «Идеи въ краскахъ», въ которой характеризовалъ византійско-русскую живопись православную и старовѣрческую и былъ награжденъ дружными апплодисментами вмѣсто ожидавшагося свиста и скандала слушателей, несомнѣнно готовыхъ изгнать всякаго лектора съ другою религіозною темою.

Нужно ли повторять, что въ настоящее время Васнецовъ и Нестеровъ являются непревзойденными во всемъ мірѣ геніями художественной кисти.

Тоже самое и, можетъ быть больше того, должно сказать о русской литературѣ.

Однако, мы пока уклонимся отъ ея общей характеристики и объ ея первенствующемъ мѣстѣ среди литературы міровой; но укажемъ пока на ту черту русской поэзіи, что она, иногда какъ бы поневолѣ, является столь дружественной христіанству и въ частности Православію.

Въ этомъ смыслѣ въ прошлой статьѣ мы говорили о нѣкоторыхъ твореніяхъ Некрасова, Л. Толстого и др. А теперь скажемъ, почему въ частности эта отрасль творчества является наиболѣе благопріятпою для религіи и, въ особенности христіанской; тутъ дѣлу послужили даже враги христіанства, именно, Бѣлинскій и другіе писатели, настаивавшіе на реализмѣ литературы, т. е. требовавшіе, чтобы она изображала жизнь, какъ она есть. Стихія же нашей народной жизни и даже жизни общества, есть стихія по преимуществу религіозная, христіанская. Байронистъ Лермонтовъ, революціонеръ Герценъ и другіе, вовсе незаботившіеся объ усиленіи религіознаго начала въ народѣ, нѣтъ да и прорвутся на такія изъявленія, которыя принимаются читателями, какъ настоящая проповѣдь. Не говоримъ уже о Пушкинѣ, котораго необходимо признать писателемъ всецѣло религіознымъ, несмотря на нѣкоторыя даже кощунственныя стихотворенія его юности.

Жизнь говоритъ намъ о томъ, что подъемъ этическій необходимо переходитъ въ религіозный, а отъ перваго не отказывался и Левъ Толстой, даже послѣ того, какъ онъ объявилъ себя открыто атеистомъ и въ своей перепискѣ съ друзьями заявлялъ будто Іисусъ Христосъ былъ обычный еврей, котораго высѣкли и повѣсили и Онъ умеръ и сгнилъ. Однако, всѣ русскіе читатели знаютъ его «Краткіе Разсказы» вродѣ «Чѣмъ люди живы» и даже его большую повѣсть «Воскресеніе», задуманную съ цѣлью опровергнуть этотъ основной догматъ нашей вѣры, но предъявившую читателю непобѣдимую силу послѣдней, даже въ тѣхъ, которые не хотѣли ей покориться.

Другая его повѣсть «Власть тьмы» со всей ясностью опровергаетъ лжеученіе его же о томъ, будто бы человѣкъ всегда дѣлаетъ то, что по указанію его ума ему представляется справедливымъ, она мастерски описываетъ постепенное усиленіе злыхъ страстей въ человѣческомъ сердцѣ, которому покоряется и воля человѣка.

Другой писатель Тургеневъ не полемизировалъ противъ религіи, какъ Толстой, но онъ тоже не пачкалъ и не унижалъ религіозныхъ и церковныхъ типовъ нашего общества, хотя подобно нашимъ ученымъ, названнымъ выше, никогда не проговоривался, какъ вѣрующій христіанинъ, а когда прикасался къ религіознымъ темамъ, то либо уклонялся отъ своего рѣшительнаго слова (эпилогъ къ «Отцамъ и дѣтямъ») либо обнаруживалъ себя какъ форменный пантеистъ (равняется атеистъ), таково его увѣщательное письмо къ Льву Толстому объ источникахъ литературнаго творчества.

«Не достанетъ ми время повѣствующему» о тѣхъ литераторахъ и поэтахъ, которые прямо и неприкровенно, со свойственнымъ имъ талантомъ или даже геніемъ, вѣщали міру о Богѣ, Христѣ и даже о св. Церкви. Назовемъ здѣсь только старика Державина съ его одой «Богъ», обойдемъ молчаніемъ второстепенные таланты и лишь всколзь упомянемъ о поэтѣ-философѣ А. К. Толстомъ, авторѣ поэмы «Іоаннъ Дамаскинъ» и «Грѣшница», объ А. С. Хомяковѣ и его разсказѣ про молодого помѣщика, желающаго церковно просвѣщать народъ и устыдившагося собственнаго невѣжества передъ народной мудростью.

А кто же не слышалъ или не читалъ Языкова, Баратинскаго, архіепископа Иннокентія (Борисова) и многихъ другихъ, изъ коихъ одни изъясняли истины вѣры и благочестія, а другіе рисовали картины усвоенія этихъ великихъ началъ жизнью русскаго народа и даже русскаго общества.

Не напрасно издана была въ 80-хъ годахъ объемистая книга подъ заглавіемъ: «Духовное содержаніе въ нашихъ свѣтскихъ стихотвореніяхъ» (привожу заглавіе по памяти).

VIII.

Едва ли не единственнымъ представителемъ церковной интеллигенціи русскаго православнаго общества является школа Славянофиловъ.

Правда и въ этой школѣ хранились элементы враждебные основному принципу Славянофильства, которые усматривали въ послѣднемъ только любовь къ славянскимъ племенамъ безъ всякихъ дальнѣйшихъ опредѣленій, совершенно упустивъ изъ вниманія то обстоятельство, что опредѣляющимъ началомъ помянутаго направленія явилось Св. Православіе и при томъ не только какъ догматическая система, но какъ неизмѣнное настроеніе любви и преданности прежде всего Христіанскому Православію, а затѣмъ и все то, что опредѣлялось словомъ патріотизмъ, который пробуждается въ нашемъ обществѣ только во времена войнъ и при томъ какъ явленіе по большей части довольно поверхностное и потому подвергавшееся злораднымъ насмѣшкамъ своихъ враговъ.

Такъ западникъ Тургеневъ издѣвается надъ русскимъ патріотизмомъ, вкладывая въ уста раскаявшагося революціонера такія приблизительно слова, надъ которыми тутъ же издѣвается:

«Хороша вѣдь наша Св. Русь. Что можетъ быть лучше ея. Вотъ посмотри хоть на этихъ гусей. Большіе, здоровые настоящіе арзмаскіе».

Не могъ подобрать этотъ писатель другихъ достоинствъ нашего народа и нашей народной жизни.

Подобному же издѣвательству подвергались вообще всѣ почти восторженные отзывы писателей о русской жизни.

Туда же относятся и опошленные въ нашей литературѣ военныя восклицанія о Россіи и русскихъ:

«Шапками закидаемъ. Куда же имъ противъ насъ».

Навѣрно въ литературѣ нѣмецкой вы не встрѣтите такого, правда нѣсколько увлекавшагося патріотическаго подъема, въ которомъ сквозило не только сознаніе своей народной силы, но и добродушная готовность оказать милосердіе и прощеніе зазнавшимся врагамъ.

Правда — 1812-й годъ, явившійся въ эпоху крайняго пренебреженія нашей интеллигенціи къ Россіи и ко всему русскому, не лишенъ подобныхъ же изреченій, въ которыхъ изрѣдка проявляется какъ бы нѣкоторая патріотическая похвальба и униженіе предполагаемаго противника, но послѣднее явленіе дружно уживалось въ русскихъ сердцахъ и умахъ съ началомъ милосердія къ врагу, запечатлѣнное стихомъ Пушкина, приведшемъ въ восторженное умиленіе читателя:

«И милость къ падшимъ призывалъ».

Многіе, несмотря на краткость и нѣкоторую неопредѣленность этой похвальбы, признали ее шедевромъ Пушкинской поэзіи и при открытіи памятника нашему поэту, взбѣгая на эстраду съ его статуей, повторяли ее восторженными голосами, хотя едва ли и помнили съ какой поэмы, элегіи или драмы она усвоена русскими читателями, хотя и тогда она не была чужда нѣкоторой критики. Теперь уже всѣ знаютъ, какъ этотъ стишокъ читался Пушкинымъ:

«И долго буду я любезенъ тѣмъ народу,
Что въ нашъ жестокій вѣкъ
Возславилъ я свободу
И милость къ падшимъ призывалъ».

Конечно, такихъ примѣровъ, въ которыхъ Пушкинъ проявилъ свою любовь и уваженіе къ русскому народу, а съ нимъ и всѣ прочіе лучшіе русскіе поэты, можно привести множество, но мы ограничимся сказаннымъ, а желающихъ подробнѣе ознакомиться съ характеромъ поэзіи Пушкина отсылаемъ къ изданной нами въ 1930 году брошюрѣ, гдѣ собраны не только общеизвѣстныя откровенія Пушкина въ этомъ родѣ, но и такія, которыя никто не догадался использовать, пока одинъ не спеціалистъ не указалъ имъ дорогу.

Особенно важно въ этомъ отношеніи его стихотвореніе «Въ началѣ жизни школу помню я...», гдѣ противополагается Западно-Европейская культура — нашей, народной русской. Первая описана въ изображеніи «Двухъ бѣсовъ», а весь отрывокъ представленъ, какъ загадка, оставшаяся безъ истолкованія у самаго Пушкина, но вполнѣ понятная его проправнукамъ.

Геніальность нашего поэта сказывается съ особой силой въ томъ, что онъ, не избѣгая возможнаго лже-толкованія своихъ твореній, мужественною рукою начертывалъ коллективный обликъ нашего прошлаго и съ особеннымъ успѣхомъ достигъ этого въ своей исторической поэзіи, напримѣръ въ «Борисѣ Годуновѣ».

Простите меня за отвлеченіе, но мысль и чувство толкаютъ меня еще на одно отступленіе.

Въ «Борисѣ Годуновѣ» Пушкинъ не только не замалчиваетъ тѣневыхъ сторонъ нашего прошлаго, но не стѣсняется слегка ихъ осмѣивать, и, что еще важнѣе, нисколько не боится указывать тѣ положительныя стороны нашей исторической жизни, упоминать о которыхъ въ продолженіи Петербургскаго періода почиталось не только предосудительнымъ, но и почти преступнымъ, разумѣемъ упоминаніе о русскомъ Патріархѣ, а также и о бросающемся въ глаза предпочтеніи русскихъ устоевъ жизни передъ европейскими.

Вспомните разговоръ русскихъ плѣнниковъ съ нѣмцами, французами и англичанами и съ тупыми и очень самоувѣренными обнаруженіями своего глупаго самолюбія и чванства.

Въ этомъ отношеніи къ Пушкину можно приравнивать только Достоевскаго съ его «Дневникомъ Писателя».

Наиболѣе трудное дѣло для лирика — соединить въ своихъ твореніяхъ, особенно въ краткихъ, матеріалы комическіе и трагическіе, но и здѣсь Пушкинъ всегда былъ на высотѣ своего призванія и въ этомъ отношеніи его «Борисъ Годуновъ» и «Димитрій Самозванецъ» представляютъ собой перлъ соединенія трагическаго элемента съ комическимъ. (Вспомните сцену въ Пограничной Земской избѣ и типъ монаха сборщика и противопоставленный ему типъ русской вѣрующей бабы).

Значительно выше мы упоминали о томъ, что Пушкинъ весьма успѣшно брался за обрисовку русскаго человѣка изъ всѣхъ круговъ жизни, удачно сопоставляя интеллигентовъ съ мужиками и иностранцевъ съ русскими.

Теперь дополнимъ эту картину изображеніемъ у Пушкина русскихъ заграницей. О! онъ и тамъ, въ центрахъ Европейской цивилизаціи, и въ частности Германской философской мудрости, позволяя себѣ нерѣдко подчеркивать превосходство русскаго ума и русскаго характера надъ западно-европейскимъ, хранитъ сознаніе превосходства перваго надъ послѣднимъ въ области интимныхъ, а равно и внѣшнихъ проявленій своего характера, не закрывая глаза передъ русскимъ легкомысліемъ, безхарактерностью и глупымъ преклоніемъ передъ женщинами.

Въ этомъ смыслѣ особенно примѣчательны его «Вешнія воды», — которыя только въ самое послѣднее время стали останавливать вниманіе читателей надъ серьезностью своей проблемы.

Примѣчаніе:
[1] «Царскій Вѣстникъ» 1934 года: № 427, 429, 435, 436; 1932 г.: № 270, 271; 1934 г.: № 424.

Источникъ: Архіепископъ Никонъ (Рклицкій). Жизнеописаніе блаженнѣйшаго Антонія, митрополита Кіевскаго и Галицкаго. Томъ IX: Мысли и сужденія о Русскомъ народѣ, объ Евразійствѣ, о Братствѣ Русской Правды. А. С. Пушкинъ. Ѳ. М. Достоевскій. Царская власть и Св. Православіе. Христолюбивое Русское Воинство. Русcкой молодежи. — Нью Іоркъ: Изданіе Сѣверо-Американской и Канадской епархіи, 1962. — С. 62-86.

Назадъ / Къ оглавленію раздѣла / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2019 г.