Церковный календарь
Новости


2019-08-23 / russportal
А. С. Пушкинъ. Исторія села Горюхина (1921)
2019-08-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 36-я (1922)
2019-08-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 35-я (1922)
2019-08-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 34-я (1922)
2019-08-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 33-я (1922)
2019-08-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 32-я (1922)
2019-08-23 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 136-я (1956)
2019-08-23 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 135-я (1956)
2019-08-23 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 8-е (1976)
2019-08-23 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 7-е (1976)
2019-08-22 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 31-я (1922)
2019-08-22 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 30-я (1922)
2019-08-22 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 134-я (1956)
2019-08-22 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 133-я (1956)
2019-08-22 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 6-е (1976)
2019-08-22 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 5-е (1976)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - суббота, 24 августа 2019 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

Митр. Антоній (Храповицкій) († 1936 г.)

Блаженнѣйшій Антоній (въ мірѣ Алексѣй Павловичъ Храповицкій) (1863-1936), митр. Кіевскій и Галицкій, церковный и общественный дѣятель, богословъ и духовный писатель, основоположникъ и первый Первоіерархъ Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ). Родился 17 (30) марта 1863 г. въ имѣніи Ватагино Новгородской губ., въ дворянской семьѣ. Окончилъ С.-Петербургскую Духовную Академію и въ томъ же году постригся въ монашество (1885). Ректоръ Духовныхъ Академій — Московской (1890-1894) и Казанской (1894-1900). Епископъ Чебоксарскій (1897-1900), Уфимскій (1900-1902), Волынскій (1902-1914), архіеп. Харьковскій (1914-1917). Будучи убѣжденнымъ монархистомъ, вл. Антоній всячески содѣйствовалъ упроченію и распространенію православно-монархическихъ идей въ Россіи. Послѣ Февральскаго переворота 1917 г. въ періодъ «разгула демократіи» былъ устраненъ съ каѳедры и уволенъ на покой въ Валаамскій монастырь. На Помѣстномъ Соборѣ 1917-1918 гг. былъ въ числѣ трехъ главныхъ кандидатовъ на патріаршую каѳедру. Митрополитъ Кіевскій и Галицкій (1917). Предсѣдатель Высшаго Временнаго Церковнаго Управленія Юга Россіи (1919). Покинулъ Россію въ 1920 г. съ послѣдними частями Бѣлой Арміи. Возглавлялъ Русскую Православную Церковь Заграницей (1921-1936). Въ трудныхъ условіяхъ эмиграціи сумѣлъ сохранить единство Русскаго Православія зарубежомъ, вѣрность его церковнымъ канонамъ и православно-монархической идеѣ. За годы первоіераршества митр. Антонія РПЦЗ приняла, кромѣ прочихъ, слѣдующія важныя рѣшенія: были отвергнуты «обновленчество», новый стиль, политика подчиненія церковной власти безбожникамъ, анаѳематствованы спиритизмъ, теосоѳія, масонство и «софіанство». Скончался митр. Антоній 28 іюля (10 августа) 1936 г. въ Бѣлградѣ. Его отпѣваніе совершилъ сербскій патр. Варнава. Значеніе церковной дѣятельности митр. Антонія велико не только для Русской, но и для всей Христовой Каѳолической Церкви. Это былъ поистинѣ архипастырь вселенскаго масштаба.

Сочиненія митр. Антонія (Храповицкаго)

СБОРНИКЪ ИЗБРАННЫХЪ СОЧИНЕНІЙ БЛАЖЕННѢЙШАГО АНТОНІЯ, МИТРОПОЛИТА КІЕВСКАГО И ГАЛИЦКАГО.
Юбилейное изданіе ко дню 50-лѣтія блаженной кончины Блаженнѣйшаго Митрополита Антонія.
(Монреаль: Изданіе Братства преп. Іова Почаевскаго, 1986).

КЛЮЧЪ КЪ ТВОРЕНІЯМЪ ДОСТОЕВСКАГО.
(НЕ ДОЛЖНО ОТЧАЯВАТЬСЯ).

ГЛАВА III.
Русскій народъ и русское общество.

Не столько форму, сколько содержаніе нашей народной жизни должны мы возстановлять: таковъ нашъ отвѣтъ на заголовокъ настоящей главы.

Пусть, наконецъ, нашъ писатель заговоритъ самъ отъ себя. Отвлечемся, читатель, на время отъ гаданій о нашемъ будущемъ и обратимъ взоръ къ прошедшему. Отъ времени кончины Достоевскаго прошло уже 40 лѣтъ, а отъ его «Дневника Писателя», если не считать послѣднихъ двухъ брошюрокъ этого журнала, — 42 года. Тогда еще не совсѣмъ забыто было крѣпостное право, да и интеллигенція въ значительномъ большинствѣ была дворянскаго сословія. Понятія и симпатіи читателей, публики много разнились отъ современныхъ. И, однако, исходной точкой всѣхъ призывовъ, крайнимъ обоснованіемъ всякой мысли у Достоевскаго было то знамя, которое съ меньшей искренностью, но съ такимъ же постоянствомъ поднимаютъ и современные намъ устроители революціи: «народъ! для народа! за народъ!» Уже поэтому никто да не сочтетъ ученіе Достоевскаго несовременнымъ. Итакъ, начнемъ съ изложенія его центральной идеи, съ его ученія о русскомъ народѣ и объ отношеніи къ нему интеллигенціи и обратно.

«Народъ нашъ есть богоносецъ», такъ приблизительно начинаетъ свою страстную рѣчь раскаявшійся соціалистъ Шатовъ въ «Бѣсахъ». «Велики и святы идеалы русскаго народа», поясняетъ Достоевскій въ «Дневникѣ Писателя» (20, 49). «Велика Россія своимъ смиреніемъ», пишетъ онъ въ другомъ мѣстѣ (17, 60).

Жалкая критика высмѣивала эти выраженія, какъ будто бы общія и неопредѣленныя, но они не были таковы. Авторъ облекалъ ихъ въ весьма опредѣленную одежду и пояснялъ и то, въ какихъ свойствахъ души сказываются преимущественныя качества русскаго человѣка, и въ чемъ выражается /с. 326/ достоинство его религіозности, и каковы его міровыя стремленія и чаянія, и каково его отношеніе къ различнымъ людямъ и народамъ.

Однако, для поясненія перваго отличительнаго свойства русской души я принужденъ снова отвлечься отъ нашего писателя. Право, я предпочелъ бы ограничиться собраніемъ его афоризмовъ подъ рубриками, но чувствую, что безъ истолкованія важнѣйшія мысли автора для большинства читателей пройдутъ незамѣченными, какъ это доказала наша литературная критика, болѣе несправедливая къ Достоевскому, чѣмъ къ какому бы то ни было другому писателю.

Прошу, читатель, обратить вниманіе на такое изреченіе писателя: «народъ нашъ не считаетъ факта нормой и чуждъ самооправданія, а интеллигентское юношество наоборотъ» (20, 47). «Народъ нашъ, если грѣшитъ, то сознаетъ грѣхъ и приноситъ покаяніе» (21, 452). Поэтому русскій человѣкъ и чуждъ презрѣнія къ падшимъ. Народъ, пишетъ Достоевскій, великъ и тѣмъ, что преступниковъ онъ называетъ «несчастными» (19, 168). — Къ этимъ мыслямъ о томъ, что, не будучи свободенъ отъ грѣха и пороковъ, русскій народъ никогда не одобряетъ зла и не оправдываетъ себя въ порокахъ, Достоевскій возвращается многократно, но съ особенной силой раскрываетъ эту мысль спившійся чиновникъ Мармеладовъ («Прест. и Наказ.»), когда предсказываетъ, какъ на судѣ Божіемъ послѣ смерти онъ и подобные ему падшіе люди примутъ обличеніе отъ Спасителя за свое глубокое паденіе, но тутъ же и милостивое прощеніе, потому что они никогда не оправдывали своего паденія, но сознавали свою виновность и горько укоряли себя. Мармеладовъ, хотя и не былъ простолюдиномъ но нъ этомъ случаѣ и болѣе поверхностный (какъ Грибоѣдовскій Репетиловъ) сохранилъ чисто народное отношеніе къ себѣ и чисто народную ясность, совѣсти.

Разумѣетъ ли читатель, какая великая черта духа найдена здѣсь Достоевскимъ у русскаго народа? Не думаетъ ли онъ, что это нѣчто второстепенное? Горе ему, если такъ. Пусть же онъ знаетъ, что этимъ признакомъ опредѣлялась погибель или спасеніе человѣческой души, когда къ ней обращалось слово Христово или апостольское. Многіе уважаемые люди отвергали это слово жизни и погибали навѣки; многіе порочные и презираемые его принимали и спасались: какими же свойствами души опредѣлялось у людей отношеніе къ словесамъ вѣчной жизни? А вотъ именно тѣмъ, которое Достоевскій указалъ въ русской душѣ. Люди, не оправдывающіе себя въ недобромъ, сознающіе себя грѣшниками, /с. 327/ принимали проповѣдь евангелія, даже если были порочны и преступны, а люди, исполненные гордаго самооправданія, отвергали его, даже если и были одарены многими почтенными качествами и окружены общимъ уваженіемъ. Первая изъ десяти и главенствующая заповѣдь Ветхаго Завѣта была заповѣдь единобожія, а первая изъ девяти и главенствующая заповѣдь Новаго Завѣта гласитъ: «блаженны нищіе духомъ, яко тѣхъ есть царство небесное». И эту заповѣдь русскій народъ исполнилъ и наполнилъ ею свою душу, и уже по одному этому онъ есть народъ евангельскій, народъ богоносецъ.

Впрочемъ, да не подумаетъ читатель, будто сказаннымъ свойствомъ опредѣляется только чисто религіозное сознаніе или религіозная только жизнь русскаго народа. Нѣтъ, готовность всегда признать свою вину и стать выше самолюбиваго оправданія обнаруживаетъ высокую нравственную культуру души, какъ выражается Достоевскій, — не желающій признавать фактъ нормой и быть рабомъ обстоятельствъ, и нести на себѣ укоризну Пушкина:

«О люди. Жалкій родъ, достойный слезъ и смѣха,
«Рабы минутнаго, поклонники успѣха».

Достоевскій любитъ въ этомъ смыслѣ противополагать западно-европейскаго человѣка русскому въ томъ же духѣ, какъ противопоставилъ Л. Толстой П. Безухова тому самодовольному французику, которому онъ спасъ жизнь. Вспомните «Игрока» съ партнерами Бабушкой, съ самозваннымъ французскимъ графомъ и торговкой Жюли, или перваго жениха Грушеньки въ «Карамазовыхъ» и т. д. Впрочемъ, къ сравнительной характеристикѣ русскихъ и иностранцевъ у Достоевскаго мы еще возвратимся, а пока скажемъ, что не только въ области жизни чисто религіозной, но и въ общественной, семейной, школьной и какой угодно, если вы встрѣтили человѣка, исполненнаго духомъ самооправданія, то знайте, что ни на какое серьезное и трудное дѣло онъ не годится и въ близкихъ отношеніяхъ совершенно не выносимъ. Напротивъ, встрѣтивъ человѣка, готоваго признать свою ошибку и вину, беритесь за него обѣими руками, — вы нашли сокровище, — сокровище въ русскомъ народѣ встрѣчающееся постоянно, въ обществѣ — довольно рѣдко, а въ западномъ мірѣ — почти никогда. Тамъ фактъ отожествляется съ нормой. Тамъ современное состояніе умовъ и управленіе считаются образцомъ, и историческія эпохи цѣнятся не по существу, но по степени ихъ сходства съ современ/с. 328/ностью. Отсюда выработалось ложное ученіе о прогрессѣ: что было недавно, то болѣе похоже на современность, а слѣдовательно, оно лучше того, что было раньше, ибо тогда этого сходства не было.

Также неглубоко и сужденіе европейцевъ при оцѣнкѣ чужихъ культуръ; они обнаруживаютъ полную неспособность понять послѣднія и общаться съ ними. Культивированіе Европою Америки, Австраліи и Африки выразилось въ томъ, что основное населеніе двухъ съ половиною материковъ было истреблено почти поголовно.

Упоминаемъ обо всемъ этомъ, чтобы показать, какое огромное значеніе имѣетъ указанная Достоевскимъ ясность совѣсти русскаго человѣка, сохранившаяся даже у пропойцы Мармеладова и у героевъ Мертваго Дома (ихъ бредъ во время сна) и у развращеннаго соціалистами каторжника Федьки, который обличаетъ своего повелителя-соціалиста Верховенскаго за его «безсердечіе и безбожіе» (13, 303). Здѣсь противоположность русскаго характера европейскому или европеизированному. Наши каторжники, пишетъ Достоевскій, сознаютъ свою виновность, а Биконсфильдъ и европейцы оправдываютъ жестокость (21, 143). Эта ясность совѣсти, это постоянное преднесеніе предъ собою идеи должнаго и недовольство собою обусловливаетъ въ русскомъ человѣкѣ не мало и нравственныхъ, и умственныхъ, и общественныхъ талантовъ, о коихъ говоритъ нашъ писатель.

И прежде всего, всегда различая сущее отъ должнаго, русскій человѣкъ по Достоевскому никогда не бываетъ рабомъ въ душѣ, — ни въ крѣпостной зависимости, ни въ состояніи крайней бѣдности. Чѣмъ бѣднѣе и ниже человѣкъ, заявляетъ авторъ, тѣмъ болѣе въ немъ боголѣпной правды (17, 60). Русскій человѣкъ сохраняетъ достоинство и въ рабскомъ положеніи и всегда спокоенъ (14, 193). Типъ такого величественнаго въ своей бѣдности характера представляетъ собою Макаръ Ивановичъ въ «Подросткѣ». Самъ подростокъ, почти студентъ и почти невѣрующій, проникся къ нему такимъ благоговѣніемъ, что почиталъ его «исцѣленіемъ отъ всякаго душевнаго недуга» (для его собесѣдниковъ — 15, 140). Особенно его поражало отсутствіе въ старикѣ всякаго самолюбія и «постоянное умиленіе» (15, 162). Послѣднее не только не отступало предъ страхомъ надвинувшагося смертнаго часа, но еще свѣтлѣе озарило старческую душу, и Макаръ Ивановичъ съ сердечною ласкою, умирая, пригласилъ своихъ близкихъ приходить къ нему на могилку и повѣрять тамъ ему свои думы.

Наряду съ сохраненіемъ внутренней свободы при по/с. 329/слушаніи и внѣшней зависимости у русскаго человѣка преимущественно предъ всѣми народами развито чувство милосердія и состраданія, тоже тѣсно связанное съ указанною ясностью совѣсти и способностью отрѣшаться отъ своего эгоизма. «Мужикъ Морей» является типичнымъ представителемъ такого евангельскаго свойства русской души.

Кромѣ внутренней свободы и жалостливости, русское смиреніе и его далекость отъ самооправданія прививали русской душѣ честность, правдивость и откровенность, которой болѣе всего удивляются въ конецъ изолгавшіеся сыны Западной Европы. Нѣтъ шпажной чести у русскаго, говоритъ Достоевскій: но онъ чище душою, нежели интеллигенція (21, 149). Въ старину и у нашихъ бояръ не было европейской чести (это — понятіе чисто языческое, враждебное нашей религіи), но была своя нравственная (21, 148).

Русская душа, исполненная недовольствомъ собою и смиренномудріемъ, отражаетъ вліяніе этого основного свойства своей души и на всѣхъ своихъ общественныхъ понятіяхъ и чаяніяхъ; не только для себя, но и для своего отечества, и для всего міра она желаетъ, чтобы фактъ излился въ норму, чтобы воцарилась Божья правда и побѣдила бы неправду. Сердце русскаго человѣка, пишетъ Достоевскій, всегда лелѣетъ въ себѣ великую жажду благообразія (общаго — 15, 159). Народъ и сказки потому любитъ, что тамъ открывается возможность иного, лучшаго міра (19, 132). При семъ народъ нашъ совмѣщаетъ въ своемъ сердцѣ и горячій патріотизмъ, и космополитичность симпатій. Объ этомъ нашъ писатель упоминаетъ многократно. Идея народа — благо и миръ всего человѣчества (21, 21). Однако, это человѣческое всеединство русскіе понимаютъ не мечтательно, какъ нѣмецкіе піетисты, а весьма реально. Первый шагъ къ тому — освобожденіе царемъ страдающихъ православныхъ братьевъ отъ власти иновѣрцевъ, а дальше — умноженіе и расширеніе православной вѣры и церкви. Войну русскіе признаютъ только одного рода — за святую вѣру, и идутъ на нее вовсе не для славы или корысти; это отличительное свойство русскаго взгляда на ратный подвигъ отмѣчаетъ и покойный генералъ Драгомировъ въ своихъ книжкахъ о русскомъ солдатѣ. — Русскій народъ ищетъ подвига на войнѣ; онъ непоколебимъ въ своихъ убѣжденіяхъ (20, 335), читаемъ мы у Достоевскаго. «Православное дѣло» — вотъ что располагаетъ сердце народа къ Восточному вопросу (20, 275). Авторъ съ умиленіемъ описываетъ, какъ магометане замучили солдата Фому Данилова (въ Средней Азіи) за вѣру, и онъ не отрекся отъ нея, хотя могъ бы тѣмъ спасти свою жизнь; /с. 330/ мученія были медленны и ужасны. Изъ общества никто бы этого не выдержалъ, замѣчаетъ авторъ (21, 15).

Идея народа, заключаетъ Достоевскій: вселенская церковь, это и есть нашъ соціализмъ (21, 498).

На этомъ положеніи намъ достаточно остановиться, ибо Достоевскій развиваетъ его настойчиво и въ этомъ видитъ сущность того гибельнаго отдѣленія общества отъ народа, въ коемъ онъ находитъ источникъ всѣхъ бѣдствій Россіи, какъ цѣлаго, и всѣхъ душевныхъ недуговъ общества, всей меланхоліи русскаго интеллигента. — Списывая исторію своего отечества съ нѣмецкихъ образцовъ, авторы коихъ — иконоборцы — взираютъ на православіе (и на католичество), какъ на идолопоклонство, мы усвоили то въ высшей степени нелѣпое и несогласное съ исторіей предубѣжденіе, будто наши предки, какъ и современные русскіе крестьяне, приняли отъ христіанства только ритуалъ, а не его нравственное ученіе. Достоевскій со всей энергіей утверждаетъ противоположное. Онъ говоритъ: народъ нашъ понимаетъ христіанство гораздо лучше, чѣмъ наше общество (вспомнимъ о первой заповѣди блаженства, совершенно отринутой въ Европѣ и ея подражателями — 20, 134). Начала народной жизни взяты цѣликомъ изъ православія (20, 135 — наша сельская община это сокращенный русскій монастырь). Народъ нашъ давно просвѣщенъ разумѣніемъ христіанства (21, 449). Поэтому намъ нечему учить русскій народъ (21, 16), а надобно у него поучиться. Общество потому не понимаетъ народа, что не понимаетъ православія (20, 134). Кто не понимаетъ православія, никогда не пойметъ русскаго народа (21, 498); и такового народъ никогда не признаетъ своимъ человѣкомъ (21, 499). Невѣрующій талантъ ничего не сдѣлаетъ съ русскимъ народомъ. Народъ встрѣтитъ атеиста и поборетъ его, ибо народъ сей есть богоносецъ (17, 58). Невѣрующій Толстовскій Левинъ не дошелъ до ясныхъ убѣжденій, онъ еще вопросъ (21, 240), народомъ онъ не сдѣлается, сколько бы времени ни прожилъ съ народомъ (21, 243). «Атеистъ не можетъ быть русскимъ» (12, 345). Кто отрывается отъ народа, тотъ отрывается отъ Бога и наоборотъ (12, 49). Мода на Редстокизмъ (штунду) — проявленіе отчужденности отъ народа (20, 115). Это основная тема Достоевскаго во всѣхъ его повѣстяхъ, къ которой мы еще возвратимся, а пока продолжимъ его афоризмы о народѣ.

Мы сказали, что въ народномъ идеалѣ совмѣщается широко конфессіональное (вѣроисповѣдное) начало съ общечеловѣческимъ и жажда общаго мира съ стремленіемъ къ ратному подвигу въ священной войнѣ. Въ осуществленіи этого /с. 331/ единства между торжествомъ истинной вѣры и всеобщаго благоустройства на землѣ народъ нашъ, по Достоевскому, видитъ призваніе Россіи, свое призваніе. Великій народъ, заявляетъ намъ писатель, долженъ вѣрить въ свое мессіанское (всемірное) призваніе (21, 18). — И русскій народъ въ это вѣруетъ и въ горячія времена охватываетъ сею вѣрою даже сердца общества.

Вотъ что писалъ Достоевскій въ эпоху Славянско-Турецкой войны 1876-1878: колоссальныя жертвы на Герцоговинѣ показали, что дѣло сіе наше, общенародное (20, 239). Религіозный подъемъ въ виду возстанія славянъ объединилъ всѣ слои русскаго общества и народа (20, 277-278). Война Турецкая въ глазахъ народа — защита христіанства, и ради него то идутъ люди на ратный подвигъ (20, 416), — и не славянъ только, но и всѣхъ православныхъ христіанъ (20, 417), такъ что если бы Россія отказалась отъ войны за вѣру, то отказалась бы отъ себя самой (20, 417) и сила войны 1877 года — союзъ царя съ народомъ; проглядѣли это наши западники (21, 110). Истина этого афоризма, скажемъ кстати, художественно освѣщена писателемъ изъ совершенно другого лагеря, бывшаго добровольцемъ на той войнѣ — В. Гаршинымъ въ очеркѣ «Четыре дня». — Народъ взираетъ на Царя, — продолжаетъ Достоевскій — какъ на защитника православнаго христіанства отъ восточнаго магометанства и западныхъ ересей (21, 74); эту же идею онъ воплотилъ въ древнемъ героѣ своихъ былинъ Ильѣ Муромцѣ — заступникѣ за обиженныхъ (21, 76). Вообще же, выступая на историческое дѣло (1877 г.), народъ нашъ представляетъ собою единомысліе, чего нѣтъ у европейскихъ народовъ (21, 426); въ этихъ и въ подобныхъ событіяхъ народъ вбираетъ въ себя и общество, и правительство, и не послѣднія, а онъ самъ диктуетъ рѣшенія правителей. Такъ было, прибавимъ отъ себя, и въ 1812 г., и въ 1877 г., и въ 1914, ибо и эта война предпринята исключительно съ религіозно-благотворительной цѣлью охранить Сербію отъ разрушенія ея Австріей. Приводимъ выраженіе нашего писателя о войнѣ 1877 г.: Россія народна и въ важные моменты исторіи ее выражаетъ именно народъ (а не правительство только — 21, 80). Россія сдѣлаетъ это (освобожденіе восточныхъ христіанъ) ради подвига любви и будущаго блага племенъ (21, 362).

Да, хотя убѣжденія и стремленія нашего народа строго вѣроисповѣдныя, и въ народѣ нашемъ, кромѣ православія, нѣтъ никакой идеи (21, 497), но идея эта широка и гуманна; это есть, какъ выражается Достоевскій, — «идея Вселенской Церкви», а ея идея — соединеніе всѣхъ людей во Хри/с. 332/стѣ (21, 498). Соединеніе предполагается свободное, соединеніе любовью по духу Христову, а образъ Христа, пишетъ нашъ авторъ, сохранился только въ православіи, у прочихъ же народовъ онъ затемненъ (20, 212); мы еще обратимся къ весьма опредѣленнымъ выраженіямъ Достоевскаго о протестантахъ, сектантахъ и католикахъ. Въ русскомъ христіанствѣ, заявляетъ онъ, нѣтъ даже мистицизма, а только проповѣдь любви (20, 309).

Послѣднее замѣчаніе, скажемъ кстати, особенно цѣнно, въ наше время. Во времена Достоевскаго врагомъ вѣры нашей былъ въ Европѣ и Россіи псевдораціонализмъ, а съ легкой руки Вл. Соловьева наше общество и даже нашу философскую мысль одолѣлъ суевѣрный мистицизмъ и хлыстовщина съ ея дикими суевѣріями и гнусными оргіями. Все это сроднилось съ теософіей и необуддизмомъ и составило такую безобразную кашу, что, взирая на подобныя извращенія религіозной мысли и чувства, готовъ бываешь пожалѣть о временахъ матеріализма: вѣдь матеріалистомъ никто не можетъ пробыть дольше 35-и лѣтняго, много 40-лѣтняго возраста, а съ теперешнимъ-хлыстовскимъ суевѣріемъ люди остаются до старости. Эти увлеченія Достоевскій тоже предвидѣлъ и писалъ: потерявъ истинную вѣру, человѣчество обратится къ грубому суевѣрію (16, 439); а въ частности русскіе дойдутъ до ужасныхъ безобразій (19, 307), и пришло уже время, говоритъ онъ, въ другомъ мѣстѣ, когда обманщики смущаютъ людей, говоря: се здѣсь Христосъ. Заявляя о немистичности христіанства, Достоевскій говоритъ то же, что и современные церковные учители — Еп. Феофанъ (1894) и Игнатій Брянчаниновъ, горячо обличавшій своихъ знакомыхъ за ихъ приверженность къ сочиненіямъ мистиковъ — Фомы Кемпійскаго, Терезы и проч. «сумасшедшихъ».

Но это между прочимъ.

Не то вѣра народная: тамъ приняты къ сердцу обѣ главныя всеобъемлющія заповѣди Евангелія — смиренномудріе и сострадательная любовь, и эти заповѣди сдѣлали близкимъ русскому сердцу всѣхъ православныхъ, а затѣмъ и все человѣчество.

Сила этой убѣжденности великая, и она захватываетъ собою всякаго искренняго человѣка, сближающагося съ народомъ. — Я вновь принялъ Христа отъ народа, свидѣтельствуетъ Достоевскій, утерявъ его въ европейской школѣ (24, 416) Итакъ, европейская высшая школа въ Россіи убила вѣру въ юношѣ, а каторжники изъ простого народа оказались для него миссіонерами, ибо обращеніе его произошло на каторгѣ, какъ свидѣтельствуютъ его «Записки изъ Мерт/с. 333/ваго Дома». — Не года ссылки сломили насъ, пишетъ авторъ, а уравненіе съ народомъ и близость къ нему (19, 309). — А пока онъ былъ невѣромъ, каторжники его чуждались и почитали преступнѣе всѣхъ уголовныхъ; также они взирали на невѣровавшаго Раскольникова, съ которымъ они чувствовали себя, какъ люди разныхъ націй (9, 380). Такъ не любитъ русскій человѣкъ ренегатовъ своей вѣры, но онъ не враждебенъ иновѣрцамъ.

Источникъ: Сборникъ избранныхъ сочиненій Блаженнѣйшаго Антонія, Митрополита Кіевскаго и Галицкаго. Съ портретомъ и жизнеописаніемъ автора. Юбилейное изданіе ко дню 50-лѣтія блаженной кончины Блаженнѣйшаго Митрополита Антонія. — Монреаль: Изданіе Братства преп. Іова Почаевскаго «Monastery Press», 1986. — С. 325-333.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2019 г.