Церковный календарь
Новости


2019-07-18 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 1-й. Глава 24-я (1921)
2019-07-18 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 1-й. Глава 23-я (1921)
2019-07-17 / russportal
Якобій. "Имп. Николай II и революція". Екатеринбург. трагедія (§4-6) (1938)
2019-07-17 / russportal
Якобій. "Имп. Николай II и революція". Екатеринбург. трагедія (§1-3) (1938)
2019-07-17 / russportal
И. П. Якобій. "Имп. Николай II и революція". Миссія ген. Иванова (1938)
2019-07-17 / russportal
И. П. Якобій. "Имп. Николай II и революція". Измѣна, трусость и обманъ (1938)
2019-07-17 / russportal
И. П. Якобій. "Имп. Николай II и революція". Начало развала (1938)
2019-07-17 / russportal
И. П. Якобій. "Имп. Николай II и революція". Въ Ставкѣ (1938)
2019-07-16 / russportal
И. П. Якобій. "Имп. Николай II и революція". Первые безпорядки (1938)
2019-07-16 / russportal
И. П. Якобій. "Имп. Николай II и революція". Наканунѣ катастрофы (1938)
2019-07-16 / russportal
И. П. Якобій. "Имп. Николай II и революція". Военный заговоръ (1938)
2019-07-16 / russportal
И. П. Якобій. "Имп. Николай II и революція". Штурмъ власти (1938)
2019-07-16 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 1-й. Глава 22-я (1921)
2019-07-16 / russportal
Ген. А. И. Деникинъ. «Очерки Русской Смуты». Томъ 1-й. Глава 21-я (1921)
2019-07-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ III-й, Ч. 6-я, Гл. 14-я (1922)
2019-07-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ III-й, Ч. 6-я, Гл. 13-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - четвергъ, 18 iюля 2019 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 11.
Творенія святыхъ отцовъ и учителей Церкви

Свт. Іоаннъ Златоустъ (†407 г.)

Свт. Іоаннъ Златоустъ, архіеп. Константинопольскій, одинъ изъ величайшихъ отцовъ Православной Церкви, вселенскій учитель. Родился въ Антіохіи въ 347 г. отъ знатныхъ и благочестивыхъ родителей Секунда и Анѳусы. Рано лишившись отца, воспитывался подъ руководствомъ своей глубоко религіозной матери. Юношею слушалъ уроки знаменитаго оратора Ливанія и философа Андрагаѳія. Ставъ адвокатомъ, теряетъ интересъ къ міру и принимаетъ крещеніе у свт. Мелетія, еп. Антіохійскаго, который въ 370 г. опредѣляетъ его въ клиръ на должность чтеца. По смерти матери св. Іоаннъ раздаетъ имѣніе бѣднымъ, отпускаетъ рабовъ и удаляется на 6 лѣтъ въ пустыню. Въ 381 г. свт. Мелетій рукополагаетъ его въ діакона, а въ 386 г. еп. Флавіанъ — во пресвитера. Ставъ священникомъ, св. Іоаннъ широко развиваетъ благотворительную дѣятельность въ Антіохіи и произноситъ свои замѣчательныя проповѣди, за которыя и получаетъ имя «Златоуста». Въ 397 г. возводится, противъ своего желанія, на Константинопольскую каѳедру. Ставъ патріархомъ, св. Іоаннъ совершаетъ длинныя богослуженія, не устраиваетъ пріемовъ, не дорожитъ дружбой съ «сильными міра сего», заступается за обиженныхъ и обличаетъ многочисленные пороки жителей столицы. Обличенія роскоши и суетности столичныхъ дамъ императрица Евдоксія приняла за личное оскорбленіе. Наконецъ былъ составленъ соборъ изъ личныхъ враговъ Іоанна Златоуста, который осудилъ его. Въ 404 г. онъ былъ сосланъ въ Арменію (въ г. Кукузъ), а затѣмъ въ Абхазію. Скончался въ Команахъ въ 407 г. со словами: «Слава Богу за все!» Свт. Іоаннъ является авторомъ ок. 5.000 богословскихъ твореній экзегетическаго, нравственнаго, полемическаго, пастырелогическаго и литургическаго характера. Его толкованія признаны классическими въ христіанской литературѣ, а проповѣди представляютъ собою ясное и простое изложеніе христіанскаго нравоученія. Память свт. Іоанна Златоуста — 13 (26) ноября, 27 января (9 февраля) и 30 января (12 февраля).

Творенія свт. Іоанна Златоуста

ТВОРЕНІЯ СВЯТАГО ОТЦА НАШЕГО ІОАННА ЗЛАТОУСТА, АРХІЕПИСКОПА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКАГО.
(Томъ 1-й. Книга 1-я. Изданіе 2-е. СПб., 1898).

О СОКРУШЕНІИ.

СЛОВО ВТОРОЕ. КЪ СТЕЛЕХІЮ.

{411} 1. Какъ возможно быть тому, что приказалъ ты, святый Божій человѣкъ, Стелехій? Какъ отъ души, столь слабой и холодной, произойти словамъ о сокрушеніи? Кто намѣренъ сказать объ этомъ предметѣ что-нибудь доброе, тому надобно, я думаю, самому больше и прежде всѣхъ другихъ воспламениться и горѣть такою ревностію, чтобы произносимыя имъ слова объ этомъ, сильнѣе раскаленнаго желѣза, врѣзывались въ душу слушателей. А у насъ нѣтъ этого огня, но все, что внутри — прахъ и пепелъ. Какъ же, скажи мнѣ, какъ зажечь намъ этотъ пламень, когда у насъ нѣтъ ни искры, ни подложеннаго вещества, ни вѣтра, который бы притекъ и раздулъ этотъ пламень, вслѣдствіе великой мглы, какую распростерло надъ нашею душею множество грѣховъ? Я не знаю. Пусть же будетъ тобою, давшимъ приказаніе, сказано и то, какъ это приказаніе можетъ перейти въ дѣло и получить надлежащее исполненіе. Мы предложимъ въ услуги свой языкъ, а ты моли Исцѣляющаго сокрушенныхъ сердцемъ, Подающаго малодушнымъ долготерпѣніе, Воздвигающаго съ земли бѣднаго, чтобы Онъ возжегъ въ насъ тотъ огонь, который обыкновенно уничтожаетъ всякую немощь человѣческую, истребляетъ всякую сонливость, безпечность и огрубѣлость плотскую, направляетъ полетъ души къ небу, а съ того свода (небеснаго), какъ бы съ какой возвышенной вершины, показываетъ всю суетность и обманчивость настоящей жизни. А кто не можетъ возлетѣть туда и возсѣсть на этой высотѣ, тому невозможно ви/с. 152/дѣть, какъ слѣдуетъ, ни земли, ни того, что дѣлается на землѣ. Такъ какъ (здѣсь) много есть такого, что омрачаетъ зрѣніе, много такого, что возмущаетъ слухъ и удерживаетъ языкъ; то надобно, уклонившись отъ всякаго шума и дыма, удалиться въ ту пустыню, гдѣ тишина великая и ясность чистая, а шума никакого, гдѣ глаза пристально и неуклонно устремлены къ созерцанію любви Божіей, а слухъ невозмутимо преданъ одному занятію — слушанію Слова Божія и вниманію къ той стройной и духовной гармоніи, сила которой, однажды плѣнивъ душу, такъ овладѣваетъ ею, что (человѣкъ), увлеченный этою мелодіею, не охотно принимаетъ и пищу, и питіе, и сонъ. Посему этой силы не можетъ ослабить ни смятеніе житейскихъ дѣлъ, ни напоръ многихъ плотскихъ (пожеланій). До этой высоты духовной не достигаетъ поднимающійся шумъ бури, происходящей внизу; но, какъ взошедшіе на вершины горъ не могутъ уже ни слышать, ни видѣть ничего, что дѣлается или говорится въ городѣ, а слышатъ какой-то неясный и непріятный шумъ, {412} который нисколько не лучше жужжанія осъ; такъ и удалившіеся отъ житейскаго и возлетѣвшіе на высоту духовнаго любомудрія, не чувствуютъ ничего нашего; потому что, пока душа вращается на землѣ, тѣло и чувства тѣлѣсныя облагаютъ ее безчисленными цѣпями, со всѣхъ сторонъ собирая страшную бурю преходящихъ удовольствій: и слухъ, и зрѣніе, и осязаніе, и обоняніе, и языкъ, вносятъ въ нее извнѣ множество золъ. Но когда она воспаряетъ и предается занятію духовными предметами, то заграждаетъ входъ грѣховнымъ мечтаніямъ, не закрывая чувствъ, а направляя ихъ дѣятельность на ту же высоту. Какъ грозная и строгая госпожа, начавъ приготовлять разнородную, тяжеловѣсную и драгоцѣнную масть, и нуждаясь для этого во множествѣ рабочихъ рукъ, будитъ своихъ служанокъ и, приведши ихъ къ себѣ, одной приказываетъ отбирать въ рѣшето еще не приготовленные ароматы, другой взять безмѣнъ и вѣсы и смотрѣть внимательно, чтобы ихъ не вошло меньше или больше надлежащаго и чрезъ это не нарушилась бы соразмѣрность приготовляемаго состава; одной велитъ варить, чтó нужно, другой тереть, что не хорошо (протерто), а третьей соединять и смѣшивать одни вещества съ другими; одной стоять съ кувшиномъ, другой — съ другимъ сосудомъ, а третьей держать что-либо иное, и такимъ образомъ привязавъ къ дѣлу и умъ и руки ихъ, не даетъ ничему испортиться, тщательно присматривая за всѣмъ и не позволяя глазамъ блуждать и развлекаться по внѣшнимъ предметамъ: такъ и душа, приготовляя эту драгоцѣнную масть, то есть, сокрушеніе, обращаетъ чувства къ самой себѣ и останавливаетъ ихъ разсѣянность. И если случится ей, /с. 153/ собравшись къ самой себѣ, размышлять о чемъ-либо праведномъ и богоугодномъ, она тотчасъ заставляетъ чувства прекратить свою дѣятельность, чтобы они не ввели въ нее неблаговременно чего-либо ненужнаго, и тѣмъ не возмутили внутренней тишины ея. Поэтому, хотя приражаются и звуки къ слуху и видимые предметы къ зрѣнію, но ни одинъ изъ нихъ не проникаетъ внутрь, такъ какъ дѣятельность каждаго изъ этихъ членовъ бываетъ обращена къ душѣ. И что я говорю о звукахъ и видимыхъ предметахъ, когда многіе изъ бывшихъ въ такомъ состояніи не чувствовали не только того, что другіе проходили предъ ихъ глазами, но даже и того, что ударяли ихъ? Такова душевная добродѣтель, что желающему легко, находясь на землѣ, но какъ бы возсѣдая на небѣ, не чувствовать ничего происходящаго на землѣ.

2. Таковъ былъ блаженный Павелъ; вращаясь среди городовъ, онъ былъ столь далекъ отъ всего настоящаго, сколько мы отличаемся отъ мертвыхъ тѣлъ. {413} Такъ, когда онъ говоритъ: мнѣ міръ распяся (Гал. VI, 14), то разумѣетъ эту нечувствительность (къ земному), и даже не одну эту, но и другую такую же, такъ что она была въ немъ двоякая. Онъ не сказалъ только: мнѣ міръ распяся, и — замолчалъ; но послѣдующими словами указалъ и на другую (нечувствительность), сказавъ: и азъ міру. Велико любомудріе въ томъ, чтобы міръ почитать мертвымъ; но еще большее и гораздо важнѣйшее въ томъ, чтобы и самому быть какъ бы умершимъ для него. Итакъ изреченіе Павла означаетъ слѣдующее: онъ, по словамъ его, далекъ былъ отъ настоящаго не столько, сколько живые отъ мертвыхъ, но столько, сколько мертвые отъ мертвыхъ. Живой, конечно, не питаетъ пристрастія къ умершему, однако имѣетъ другое какое-либо чувство, — или удивляется еще красотѣ покойнаго или жалѣетъ и плачетъ о немъ; а мертвый къ мертвому не питаетъ и такого чувства и расположенія. Это желая выразить, онъ къ словамъ: мнѣ міръ распяся, прибавилъ: и азъ міру. Видишь ли, какъ онъ былъ далекъ отъ вселенной, какъ, шествуя на землѣ, достигъ до самой небесной высоты? Не говори мнѣ о горныхъ вершинахъ, о лѣсахъ, о долинахъ и непроходимой пустынѣ: однихъ ихъ недостаточно для освобожденія души отъ шума (мірскаго), а нуженъ тотъ пламень, который возжегъ Христосъ въ душѣ Павла и поддерживалъ самъ блаженный духовнымъ помысломъ, и поднялъ до такой высоты, что этотъ пламень, начавшись снизу — съ земли, достигъ до самаго неба, и до высшаго неба, до самаго высшаго, — ибо самъ онъ былъ восхищенъ до третьяго неба (2 Кор. XII, 2); но его расположеніе и любовь ко Христу простирались выше не только /с. 154/ трехъ, но и всѣхъ небесъ. По тѣлу онъ былъ малъ и нисколько не превышалъ насъ; но по расположенію духа чрезмѣрно возвысился надъ всѣми людьми, существующими на землѣ. И тотъ не погрѣшилъ бы, кто представилъ бы состояніе этого святаго подъ такимъ образомъ: будто бы какой пламень, обнявши поверхность всей земли и поднявшись вверхъ, прошелъ со всѣхъ сторонъ небесный сводъ и, пробѣжавъ сквозь лежащій выше его воздухъ, — воздухъ ли это, или что другое, — наполнилъ огнемъ средину между двумя небесами, и здѣсь не остановилъ своего теченія, но, вдругъ устремившись, поднялся до третьяго, неба и сдѣлалъ все однимъ огнищемъ, котораго широта равняется постранству всей земли, а высота — разстоянію третьяго неба отъ насъ. Впрочемъ, и такимъ образомъ я, кажется, не изобразилъ и малѣйшей части любви его. А что эти слова не преувеличены, всякій точно можетъ узнать, прочитавъ написанное нами объ этомъ предметѣ къ Димитрію. Такъ должно любить Христа, такъ — отрѣшаться отъ настоящаго. Таковы были души и у святыхъ пророковъ; потому они и получили другія очи. Отрѣшиться отъ настоящаго было дѣломъ ихъ собственнаго усердія; а что потомъ у нихъ открылись другія очи для созерцанія будущаго, это уже было дѣломъ Божіей благодати. Таковъ былъ Елисей: такъ какъ онъ отдалился отъ всего житейскаго, {414} возлюбилъ царство небесное и презрѣлъ все настоящее, то есть царство и власть, и славу и всеобщее уваженіе; то и увидѣлъ никѣмъ невиданное никогда — цѣлую гору, покрытую строемъ огненныхъ коней и такихъ же колесницъ и воиновъ (4 Цар. VI, 17). Кто прельщается настоящимъ, тотъ никогда не удостоится созерцать будущее; а кто пренебрегаетъ здѣшнимъ и считаетъ его не лучше тѣни и сновидѣнія, тотъ скоро получитъ великія и духовныя блага. Такъ и мы богатство, принадлежащее мужамъ, открываемъ своимъ дѣтямъ тогда, когда увидимъ, что они стали мужами и пренебрегаютъ всѣмъ дѣтскимъ; но пока они прельщаются послѣднимъ, мы считаемъ ихъ недостойными перваго. Душа, не пріучившаяся пренебрегать маловажнымъ и житейскимъ, не въ состояніи будетъ созерцать небесное, равно какъ и созерцающая послѣднее не можетъ не посмѣиваться первому. Это говорилъ и блаженный Павелъ; хотя слова его и относятся къ догматамъ, однако, могутъ быть примѣнены и къ нравамъ и къ дарованіямъ именно: душевенъ человѣкъ не пріемлетъ, яже Духа Божія (1 Кор. II, 14).

3. Итакъ мы, какъ я сказалъ, должны искать пустынножительства не только въ какихъ-либо мѣстахъ, но и въ самомъ произволеніи, и прежде всего другого — душу свою вести въ самую необитаемую (пустыню). При такомъ расположеніи и блаженный /с. 155/ Давидъ, жившій въ городѣ, управлявшій царствомъ и обремененный безчисленными заботами, былъ объятъ любовію Христовою сильнѣе жившихъ въ пустыняхъ. Такихъ слезъ, вздоховъ и рыданій днемъ и ночью едва ли кто увидитъ у кого-либо изъ нынѣ распявшихся (для міра), если только такой дѣйствительно найдется. При этомъ мы должны не только обратить вниманіе на слезы, но и вникнуть въ то, кто ихъ проливалъ; потому что не все равно, облеченный ли (царскимъ) достоинствомъ, всѣми почитаемый и неподлежащій ничьимъ обличеніямъ, смиряется, уничижается и изнуряетъ себя, или дѣлаетъ то же самое не имѣющій ничего такого. Царя многое доводитъ до разслабленія и препятствуетъ ему собраться духомъ. Онъ и отъ ежедневной роскоши разслабѣваетъ и изнѣживается, и властію надмевается и увлекается къ гордости; его воспламеняетъ и любовь къ славѣ, и не меньше того любовь плотская, раждающаяся отъ власти и питаемая роскошью. Кромѣ того, вихри заботъ, устремляющіеся на него со всѣхъ сторонъ, возмущаютъ душу его не меньше тѣхъ страстей, и посему сокрушеніе, встрѣчая столько преградъ, никакъ не можетъ найти доступа (къ нему); ибо и свободная отъ всего этого душа съ трудомъ можетъ насаждать въ себѣ это благо. А частный человѣкъ, если только онъ не крайне развращенъ, чуждъ всего этого смятенія; потому и можетъ предаться (сокрушенію) съ меньшимъ неудобствомъ, нежели пользующійся такимъ могуществомъ, властію и честію. Какъ трудно и даже невозможно смѣшать огонь съ водою, такъ думаю, невозможно совмѣстить наслажденіе (земными благами) съ сокрушеніемъ, потому что они противоположны и несовмѣстимы между собою. Одно есть мать слезъ и трезвенности, а другое — смѣха и неумѣренности; одно дѣлаетъ душу легкою и окрыленною, а другое приводитъ ее въ состояніе, тяжелѣйшее всякаго свинца. Но я не сказалъ еще самого важнѣйшаго, того, что (Давидъ) жилъ въ тѣ времена, когда не требовалось особенной строгости въ образѣ жизни; а мы приступили къ подвигу тогда, когда полагается великое наказаніе не только за другіе грѣхи, но и за смѣхъ, {415} и напротивъ постоянно одобряется плачъ и скорбь. Однако, этотъ блаженный, разрушивъ всѣ препятствія, предавался сокрушенію такъ сильно, какъ будто былъ изъ числа простыхъ людей и никогда не видалъ и во снѣ ни царства, ни царскаго великолѣпія; и въ порфирѣ, и въ діадимѣ, и на царскомъ престолѣ показалъ такое же сокрушеніе, какъ сидящій во вретищѣ, на пеплѣ и въ пустынѣ. У кого дѣйствительно есть это благое настроеніе, оно оказываетъ такую же силу, какъ огонь въ терновникѣ, и хотя бы (такого человѣка) угнетало множество золъ, хотя бы опутывали его многія верви грѣховъ, хотя бы сильно горѣлъ /с. 156/ въ немъ пламень похоти, и окружало его великое смятеніе житейскихъ дѣлъ, это (сокрушеніе), какъ бы крѣпкимъ бичемъ, совершенно разсѣетъ все такое и удалитъ отъ души. Какъ легкая пыль не можетъ устоять противъ напора сильнаго вѣтра, такъ и множество похотей не можетъ выдержать устремившейся на нихъ силы сокрушенія, но исчезаетъ и разсѣевается скорѣе всякой пыли и дыма. Если плотская любовь такъ порабощаетъ душу, что отвлекаетъ ее отъ всего и подчиняетъ вліянію одной возлюбленной, то чего не сдѣлаетъ любовь ко Христу и страхъ быть отлученнымъ отъ Него? То и другое такъ волновало душу пророка, что онъ иногда говорилъ: имже образомъ желаетъ елень на источники водныя, сице желаетъ душа моя къ Тебѣ, Боже (Псал. XLI, 1); и еще: душа моя, яко земля безводная Тебѣ (Псал. CXLII, 6); и: прилпе душа моя къ Тебѣ (Псал. LXII, 9); а иногда: Господи, да не яростію Твоею обличиши мене, ниже гнѣвомъ Твоимъ накажеши мене (Псал. VI, 1).

4. Пусть никто не говоритъ мнѣ, что Давидъ написалъ этотъ (шестой) псаломъ, оплакивая свой грѣхъ. Это не вѣрно; и сдѣланная на верху (псалма) надпись не допускаетъ такого предположенія. Если бы содержанія (псалма) нельзя было указать въ надписи, то можно бы, если угодно, примѣнить этотъ псаломъ и къ обстоятельствамъ того грѣха; но когда извѣстенъ (другой) псаломъ, сказанный по этимъ обстоятельствамъ, а настоящій псаломъ имѣетъ иное содержаніе, то, прошу, не станемъ приводить въ безпорядокъ божественное и собственнымъ сужденіямъ придавать болѣе важности, нежели догматамъ, изреченнымъ отъ Духа. Какая же надпись (6-го псалма)? О осмомъ, говоритъ (Давидъ). Какой же это восьмой (день), если не тотъ день Господень, великій и славный, подобный пещи горящей, который заставитъ трепетать и горнія силы (и силы небесныя, сказано, подвигнутся, Матѳ. XXIV, 29), и изведетъ огонь, предтекущій Царю (Христу)? Онъ назвалъ этотъ день восьмымъ, указывая на перемѣну (настоящаго) состоянія и на обновленіе жизни будущей. Настоящая жизнь не что иное, какъ одна седьмица: начинается она первымъ днемъ, а оканчивается седьмымъ; и потомъ опять круговращается въ тѣхъ же предѣлахъ, восходя къ тому же началку и нисходя къ (тому же) концу. Поэтому никто не назвалъ бы дня Господня (воскреснаго) восьмымъ, но — первымъ; потому что кругъ седьмицы не простирается до восьмеричнаго числа. {416} Когда же все настоящее прекратится и разрушится, тогда наступитъ теченіе восьмаго дня; оно не будетъ возвращаться къ началу, но устремится въ дальнѣйшія пространства. Итакъ пророкъ, отъ сильнаго сокрушенія, имѣлъ всегда въ памяти у себя (послѣдній) судъ, среди такого почета и удовольствій непрестанно видѣлъ предъ собою тотъ /с. 157/ день, о которомъ мы едва вспоминаемъ въ скорбяхъ, и, постоянно размышляя о судьбахъ Божіихъ, написалъ этотъ псаломъ. Что же говоритъ онъ? Господи, да не яростію Твоею обличиши мене, ниже гнѣвомъ Твоимъ накажеши мене, — называя яростію и гнѣвомъ великую силу наказанія (онъ зналъ, что Богъ свободенъ отъ всякой страсти), хотя и сознавалъ себя достойнымъ не мученія и наказанія, но почести и вѣнцовъ. Его вѣра, которою онъ низвергъ башню иноплеменниковъ (Голіаѳа) и весь народъ іудейскій исторгъ изъ самыхъ вратъ смерти и благодѣяніе, оказанное имъ не разъ не два, а многократно своему гонителю (Саулу), и прежде того приговоръ о немъ, произнесенный самимъ Богомъ, достаточно показываютъ доблесть этого мужа болѣе самыхъ заслугъ его. Дѣла (человѣческія), какъ бы ни были велики и дивны, могутъ однако быть подозрѣваемы въ порочности, хотя заслуги этого праведника (Давида) по большей части свободны отъ всякаго подозрѣнія. Но когда свидѣтельствуетъ Богъ, тогда приговоръ не подлежитъ никакому подозрѣнію; и если бы Давидъ не представилъ самаго вѣрнаго доказательства своей доблести, то и не получилъ бы небеснаго засвидѣтельствованія. Что же Богъ говоритъ о немъ? Обрѣтохъ Давида, сына Іессеева, мужа по сердцу Моему (Дѣян, XIII, 22; ср. 1 Цар. XIII, 14). И однако, послѣ такого суда (Божія) и послѣ такихъ подвиговъ (своихъ), онъ произносилъ слова свойственныя осужденнымъ и не имѣющимъ никакого дерзновенія предъ Богомъ исполняя евангельское (повелѣніе): егда сотворите вся, глаголите, яко раби неключимы есмы (Лук. XVII, 10). Чтó больше этого сказалъ и тотъ, дѣйствительно исполненный множества грѣховъ мытарь, который не осмѣливался ни взглянуть на небо, ни произнесть много словъ, ни стать вблизи фарисея? Этотъ поносилъ его, говоря: нѣсмь, якоже прочіи человѣцы, хищницы, неправедницы, прелюбодѣи или якоже сей мытарь (Лук. XVIII, 11); а тотъ принялъ его слова такъ, какъ будто бы не слыхалъ ничего обиднаго, и не только не вознегодовалъ, но и почтилъ оскорбителя и гордеца такою честію, что призналъ себя недостойнымъ той земли, которую этотъ попиралъ; не произнесъ ничего, кромѣ исповѣданія своихъ грѣховъ и, сильно ударяя себя въ грудь, горячо молилъ Бога быть милостивымъ къ нему. Впрочемъ, нисколько не удивительно, что онъ такъ поступалъ, потому что множество грѣховъ заставляло его, волею и неволею, преклонять голову; а что праведный и не сознававшій за собою ничего такого приступалъ (къ Богу) съ такимъ же самоосужденіемъ, какъ мытарь, это удивительно и показываетъ душу, истинно сокрушенную. Ибо чѣмъ отличаются отъ словъ: милостивъ буди мнѣ грѣшнику (Лук. XVIII, 13) слова: Господи, да не яростію Твоею обличиши мене, ниже /с. 158/ гнѣвомъ Твоимъ накажеши мене? Послѣднія даже болѣе выражаютъ, нежели сколько первыя. Мытарь не смѣлъ взглянуть на небо, а праведный (Давидъ) сдѣлалъ гораздо больше его. Тотъ говорилъ: милостивъ буди мнѣ, а этотъ не осмѣлился сказать и этого; не сказалъ: да не обличиши мене, но: да не яростію Твоею; не сказалъ: не накажеши мене, но: ниже гнѣвомъ Твоимъ; молилъ не о томъ, чтобы не быть наказаннымъ но чтобы не тяжко быть наказаннымъ. Такимъ образомъ изъ всего можно видѣть смиреніе души его — {417} и изъ того, что онъ почиталъ себя достойнымъ такого наказанія, и изъ того, что онъ не осмѣливался умолять Бога о совершенномъ прощеніи, а это свойственно крайне осужденнымъ и признающимъ себя грѣшнѣе всѣхъ людей. А еще важнѣе то, что и самаго избавленія отъ тяжкаго наказанія онъ проситъ у милости и человѣколюбія Божія, какъ немощный. Помилуй мя, говоритъ, яко немощенъ есмь (Псал. VI, 3). Чтó это? Удостоившійся такого засвидѣтельствованія и не забывающій судебъ Божіихъ (судьбы Твоя, говорилъ онъ, не забыхъ Псал. CXVIII, 30), сіяющій свѣтлѣе солнца, говоритъ такія слова? Да; то и достойно удивленія, что совершившій столь великія дѣла ничего великаго и не сказалъ и не подумалъ о себѣ, но почиталъ себя послѣднимъ изъ всѣхъ и просилъ себѣ спасенія отъ одного человѣколюбія Божія. Онъ какъ бы такъ говорилъ: я достоинъ неослабнаго наказанія и вѣчныхъ мученій; но, какъ я уже не въ силахъ переносить, то и молю объ избавленіи меня отъ настоящихъ бѣдствій, — подобно рабамъ, сдѣлавшимъ много худого, которые не могутъ сказать, что не согрѣшили, но такъ какъ боль отъ бичей невыносима, то умоляютъ наконецъ о прекращеніи ударовъ. Но здѣсь, я думаю, Давидъ разумѣлъ еще и другую немощь. Какую же? Немощь, которая въ немъ происходила отъ скорби и воздыханій. Когда постигнетъ насъ съ великою силою чрезмѣрная скорбь, то она пожираетъ всю силу души. Это, я думаю, испыталъ и праведникъ отъ сильнаго самоосужденія и отъ того, что не увлекался пріятными надеждами, но всегда противоположными. Это ясно выражаетъ онъ и въ дальнѣйшихъ словахъ. Сказавъ: Господи, да не яростію Твоею обличиши мене, помилуй мя, онъ присовокупилъ: яко немощенъ есмь: исцѣли мя, Господи, яко смятошася кости моя, и душа моя смятеся зѣло (Пс. VI, 3, 4). Если же тотъ, у кого совѣсть была такъ чиста, молитъ, чтобы дѣла его не подверглись строгому изслѣдованію: чтó сдѣлаемъ мы, которые обременены столь многими пороками, такъ далеки отъ его дерзновенія и не оказали даже малѣйшей доли его исповѣданія? Почему же этотъ блаженный изрекалъ такое исповѣданіе? Онъ былъ убѣжденъ, что никто не оправдается предъ Богомъ, что и праведный едва /с. 159/ спасается; поэтому и умоляетъ (Бога) — иногда такъ: не вниди въ судъ съ рабомъ Твоимъ (Псал. CXLII, 2); а иногда такъ: помилуй мя, Господи, яко немощенъ есмь (Пс. VI, 8).

5. Замѣчательно, что Давидъ нигдѣ не упоминаетъ о своихъ добрыхъ дѣлахъ, но предоставляетъ свое спасеніе человѣколюбію Божію. Это свойственно сокрушенной душѣ и смиренному духу; и отсюда произошло то, что совершившій великія добродѣтели боялся и трепеталъ болѣе грѣшниковъ. А что Давидъ такъ трепеталъ и боялся, послушай, какъ онъ самъ говоритъ: аще беззаконія назриши, Господи, Господи, кто постоитъ (Псал. CXXIX, 3)? Зналъ онъ, ясно зналъ, что мы много должны Богу и что самые маловажные грѣхи достойны великаго наказанія; предвидѣлъ задолго, какія заповѣди дастъ Христосъ по пришествіи своемъ; вѣрилъ, что будутъ строго осуждены не только убійства, но и оскорбленія и злословія, и порочныя мысли, и смѣхъ, и празднословіе, и шутовство, {418} и другіе, еще менѣе важные, пороки. Посему и Павелъ, хотя не зналъ ничего за собою, говорилъ: ничесоже въ себѣ свѣмъ: но не о семъ оправдаюся (1 Кор. IV, 4). Почему? Потому, что онъ, если и не сдѣлалъ ничего худого, какъ и дѣйствительно не сдѣлалъ, то не считалъ себя вполнѣ воздавшимъ подобающую Богу честь. Мы, хотя бы умерли тысячу разъ, хотя бы совершили всякую добродѣтель, и тогда не воздали бы должнаго Богу за дарованныя намъ отъ Него блага. Посмотри: не имѣя никакой нужды въ насъ, но будучи самодоволенъ, Онъ привелъ насъ изъ небытія въ бытіе, вдохнулъ (въ насъ) душу, какой (не далъ) ни одному изъ животныхъ земныхъ; насадилъ рай, распростеръ небо, подъ нимъ положилъ землю, зажегъ блестящія свѣтила; землю украсилъ озерами, источниками, рѣками, цвѣтами и растеніями, а на небѣ поставилъ хоръ разнообразныхъ звѣздъ; сдѣлалъ для насъ ночь полезною не меньше дня, отъ доставляемаго сномъ покоя и укрѣпленія. Сонъ не меньше яствъ питаетъ наши тѣла, какъ видно изъ слѣдующаго: часто, видимъ мы, голодъ переносятъ въ продолженіе многихъ дней, а безъ сна невозможно пробыть и немного дней. Ночь также прохлаждаетъ и уничтожаетъ въ насъ тотъ жаръ, который скопляется въ теченіе дня частію отъ солнечныхъ лучей, частію отъ дневныхъ трудовъ, и такимъ образомъ возстановляетъ въ насъ опять бодрость на труды, а въ зимнее время своею продолжительностію она еще болѣе доставляетъ намъ покою и отрады, заставляя насъ быть подъ домашнею кровлей. И темнота сдѣлана принадлежностію этого времени не напрасно и не безъ цѣли, но для большаго успокоенія. Какъ сердобольныя матери, желая усыпить безпокойныхъ дѣтей, берутъ ихъ въ свои объятія и, накинувъ на глаза ихъ покрывало, усыпляютъ ихъ: такъ и Богъ, распростерши /с. 160/ по вселенной темноту, какъ бы какой покровъ, успокоиваетъ людей отъ трудовъ. Если бы этого не было, то мы всѣ надорвались бы отъ суетливости или чрезмѣрнаго сребролюбія и отъ трудовъ; а теперь насъ поневолѣ (ночь) отрываетъ отъ занятій. И такой законъ (природы) не только тѣла наши возстановляетъ, но и душу не меньше тѣлъ. Говорить ли о тишинѣ и спокойствіи въ это время? Какъ тогда все полно молчанія, свободно отъ шума, не слышно ничьего крика, какъ это бываетъ днемъ, когда одни скорбятъ отъ бѣдности, другіе жалуются на обиду, иные оплакиваютъ болѣзнь и поврежденія тѣла, другіе смерть родныхъ, иные потерю денегъ, иные другое какое-либо человѣческое несчастіе, которыхъ такъ много! Отъ всѣхъ этихъ несчастій, какъ бы отъ треволненій, ночь избавляетъ родъ человѣческій и успокоиваетъ въ своей пристани. Таковы блага намъ отъ ночи; а блага, доставляемыя днемъ, извѣстны всѣмъ намъ. Чтó сказать объ удобствѣ сообщеній, которымъ мы пользуемся? Дабы продолжительность путешествія не отвращала насъ отъ сообщенія другъ съ другомъ, Богъ проложилъ по всей землѣ кратчайшій путь для насъ — море, чтобы мы, живя во вселенной, какъ бы въ одномъ домѣ, часто приходили другъ къ другу и каждый, легко сообщая ближнему свое, получалъ обратно находящееся у него, и такимъ образомъ, занимая малую часть земли, наслаждался благами всѣхъ странъ, {419} какъ бы обладатель всей земли; подобно тому, какъ за богатымъ столомъ каждый гость можетъ и самъ предложенное ему подать далеко сѣдящему, и отъ него получить лежащее передъ нимъ, только протянувъ руку. Если кто станетъ исчислять и прочія всѣ (блага), то найдетъ неизреченное множество ихъ, не исчислитъ и малой части; потому что, какъ можетъ человѣкъ измѣрить безпредѣльную премудрость Божію? Представь себѣ только разные роды растеній плодоносныхъ, безплодныхъ, растущихъ въ пустыняхъ, въ мѣстахъ обитаемыхъ, на горахъ, на равнинахъ; посмотри на разнообразіе въ сѣменахъ, въ травахъ, въ цвѣтахъ, въ животныхъ земныхъ, въ земноводныхъ, въ морскихъ; вспомни, что все видимое создано для насъ — небо, земля, море и все, что въ нихъ. Какъ если бы кто построилъ себѣ блестящій дворецъ, украшенный множествомъ золота и сіяющій яркимъ блескомъ камней, такъ и Богъ, создавъ міръ, ввелъ въ него человѣка, чтобы онъ царствовалъ надъ всѣмъ. И еще болѣе удивительно то, что кровлю этого зданія (Богъ) устроилъ не изъ камней, но составилъ ее изъ другого драгоцѣннѣйшаго вещества, и зажегъ огонь не на золотомъ свѣтильникѣ, но, спустивъ свѣтила сверху, повелѣлъ имъ протекать по кровлѣ этого зданія, чтобы мы получали не только пользу, но и великое удовольствіе; а землю распростеръ въ видѣ богатой трапезы. Все это Богъ далъ человѣку, /с. 161/ еще не сдѣлавшему ничего добраго. Хотя человѣкъ, послѣ такого дара, оказался неблагодарнымъ своему Благодѣтелю, однако Богъ не лишилъ его чести, а только изгналъ изъ рая и этимъ наказалъ, чтобы воспрепятствовать дальнѣйшему возрастанію неблагодарности и удержать его отъ стремленія къ худшему. Обо всемъ этомъ помышляя, и, какъ движимый Духомъ Божіимъ, созерцая и многое сверхъ того, — и то, что было отъ начала (міра), и что бываетъ каждодневно, и то, что бываетъ съ каждымъ порознь, и что со всѣми вмѣстѣ, и то, что происходитъ явно, и что втайнѣ еще больше явнаго, а также дѣла домостроительства Единороднаго Сына Божія и будущія блага, обозрѣвая вообще все и во всемъ находя и созерцая неизреченную любовь Божію, апостолъ, какъ бы низвергшись въ неизмѣримую бездну, постигъ, сколь многимъ и великимъ онъ былъ обязанъ (Богу), и не воздалъ Ему и малѣйшей части. Поэтому онъ и сказалъ упомянутыя слова, съ великимъ тщаніемъ изслѣдовалъ и малыя согрѣшенія свои, а добрыя дѣла предавалъ забвенію (1 Кор. IV, 4). А мы не такъ; но о грѣхахъ, сколь они ни многочисленны и ни велики, мы и не говоримъ, и не помнимъ; а если сдѣлаемъ какое-нибудь малое доброе дѣло, то выказываемъ его повсюду и не перестаемъ хвастать и надмеваться дотолѣ, {420} пока не упразднимъ тщеславіемъ и самое малое добро. Имѣя это въ виду, и Давидъ говорилъ: что есть человѣкъ, яко помниши его (Псал. VIII, 5)? Кромѣ того, обвиняя человѣка и въ неблагодарности, онъ говорилъ: человѣкъ, въ чести сый, не разумѣ: приложися скотомъ несмысленнымъ, и уподобися имъ (Псал. XLVIII, 13).

6. Признательному рабу свойственно смотрѣть на благодѣянія, оказанныя всѣмъ вмѣстѣ, какъ на собственныя, и пещись и заботиться такъ, какъ бы самъ былъ должникомъ за все. Такъ сдѣлалъ и Павелъ (хорошо опять вспомнить о немъ), когда сказалъ, что Господь умеръ за него: еже нынѣ, говорилъ онъ, живу во плоти, вѣрою живу Сына Божія, возлюбившаго мене и предавшаго Себе по мнѣ (Гал. II, 20). Такъ говорилъ онъ не потому, чтобы хотѣлъ сократить даръ Христовъ, но потому, что желалъ представить себя виновнымъ во всемъ и возбудить въ каждомъ такое же расположеніе духа. Если бы Христосъ пришелъ и для одного человѣка, то даръ Его отъ этого не только не уменьшился бы, но явился бы еще большимъ. Почему такъ? Потому, что Онъ показалъ бы такое попеченіе и объ одномъ человѣкѣ, какое — отыскивающій одну (потерявшуюся) овцу; поэтому (Павелъ) и смущался, поэтому и плакалъ. Если взявшіе деньги взаймы и не могущіе уплатить, утопая въ великой безднѣ долговъ, не ѣдятъ и не спятъ отъ мучительной заботы, то чего не претерпитъ правед/с. 162/никъ, видя свой долгъ (предъ Богомъ), состоящій не въ деньгахъ, но въ дѣлахъ? А мы не такъ; но уплативъ хотя бы мало, ведемъ себя такъ, какъ будто уплатили все, и даже поступаемъ еще хуже: и этого малаго не дѣлаемъ съ пристойною свободнымъ людямъ ревностію, но напередъ развѣдаемъ, есть ли за то награда, велика ли награда, будетъ ли то вмѣнено намъ самимъ, произнося слова людей несвободныхъ и наемныхъ. Что говоришь ты, малодушный и жалкій человѣкъ? Тебѣ надлежитъ сдѣлать нѣчто угодное Богу, а ты стоишь съ заботою о наградѣ? Если бы тебѣ за такое дѣло надлежало впасть въ геенну, то и тогда развѣ слѣдовало бы уклоняться, а не съ великою готовностію приниматься за дѣланіе добра? Ты дѣлаешь пріятное Богу, и ищешь еще другой награды. Истинно не знаешь ты, какое великое благо угодить Богу; потому что, если бы ты зналъ это, то никакой другой награды не сравнялъ бы (съ этимъ благомъ). Развѣ ты не знаешь, что награда тебѣ будетъ больше, когда ты станешь дѣлать должное, не надѣясь на награды? Развѣ не видишь, что и между людьми всѣ особенно уважаютъ тѣхъ, которые прежде наградъ имѣютъ въ виду угодить (имъ) и объ этомъ стараются больше, чѣмъ о почетѣ отъ нихъ? Такъ люди столь благородно поступаютъ даже съ подобными себѣ, а ты, столько облагодѣтельствованный Господомъ и столь многихъ ожидающій благъ, когда надобно сдѣлать что-либо полезное для твоего спасенія, прежде дѣла развѣдываешь о наградѣ. Посему мы и бываемъ всегда холодны и жалки и не готовы ни къ какому благородному дѣлу; посему мы и не можемъ быть въ сокрушеніи и хотя немного собраться съ духомъ. Мы и не помышляемъ внимательно о грѣхахъ своихъ, и не изслѣдуемъ благодѣяній Божіихъ, и не смотримъ на совершившихъ величайшіе подвиги. Мы потому забываемъ о добрыхъ дѣлахъ, что и благополучіемъ пользуемся не умѣренно, и называя себя часто грѣшниками, говоримъ это не искренно. Это видно изъ того, что, {421} когда услышимъ такое названіе отъ другихъ, мы сердимся и раздражаемся и называемъ это обидою. Такъ во всемъ у насъ лицемѣріе, и мы не подражаемъ мытарю, который, когда другой укорялъ его во множествѣ грѣховъ, перенесъ эти укоризны и получилъ плодъ отъ дѣлъ своихъ — сниде оправданъ паче фарисея (Лук. XVIII, 14); а мы не знаемъ даже, что такое исповѣданіе, хотя исполнены безчисленныхъ грѣховъ. Намъ надлежало бы не только убѣдиться, что у насъ множество грѣховъ, но и всѣ грѣхи свои, малые и великіе, начертать на сердцѣ, какъ въ книгѣ, и оплакивать, какъ недавно совершенные. Тогда мы смирили бы и гордость души своей, непрестанно напоминая ей о своихъ порокахъ. Памятованіе о своихъ грѣхахъ есть такое благо, что бла/с. 163/женный Павелъ часто выставлялъ на видъ даже заглаженныя вины свои. Такъ какъ всѣ прежнія вины онъ омылъ крещеніемъ, а послѣ жилъ такъ чисто, что не сознавалъ за собою ничего и не имѣлъ грѣховъ, о которыхъ бы надлежало вздыхать, то вспоминалъ о грѣхахъ, омытыхъ уже крещеніемъ, и говорилъ: яко Христосъ Іисусъ пріиде въ міръ грѣшники спасти, отъ нихъ же первый есмь азъ (1 Тим. I, 15); и еще: вѣрна мя (Христосъ) непщева, положивъ въ службу, бывша иногда хулника и гонителя и досадителя (ст. 12, 13), яко по премногу гонихъ церковь Божію и разрушахъ ю (Гал. I, 13); и еще: нѣсмь достоинъ нарещися Апостолъ (1 Кор. XV, 9). Такіе грѣхи, хотя и освобождаютъ насъ отъ виновности, однако достаточно могутъ возбудить душу и расположить ее сильно возлюбить Бога. Такъ и Симонъ, на вопросъ Господа, который изъ двухъ должниковъ паче возлюбитъ, заимодавца, сказавъ: мню, яко емуже вящше остави, услышалъ: право судилъ еси (Лук. VII, 42, 43).

7. Когда мы помыслимъ о множествѣ прежнихъ грѣховъ своихъ, тогда познаемъ чрезмѣрность милости Божіей, тогда преклонимъ голову, тогда смиримся; потому что чѣмъ болѣе тяжки грѣхи, въ которыхъ мы виновны, тѣмъ болѣе мы будемъ сокрушаться. Такъ Павелъ вспоминалъ и о прежнихъ грѣхахъ своихъ, а мы не хотимъ вспоминать и о сдѣланныхъ нами послѣ крещенія, угрожающихъ опасностью и подвергающихъ насъ отвѣтственности за нихъ; но если когда и придетъ у насъ мысль о какомъ-либо такомъ грѣхѣ, мы тотчасъ устраняемъ ее и не хотимъ опечалить душу воспоминаніемъ (о немъ) и на краткое время. А отъ этой безполезной нѣжности происходитъ для насъ множество золъ, потому что находясь въ такомъ состояніи самодовольства и изнѣженности, мы не можемъ и исповѣдаться въ прежнихъ грѣхахъ своихъ (какъ это возможно, когда мы пріучаемъ себя не допускать и воспоминанія о нихъ?), и легко впадаемъ въ послѣдующіе. Если у насъ всегда живо это памятованіе и душу безпокоитъ страхъ, то съ удобствомъ можно искоренить изнѣженность ея и безпечность. Но если снимешь (съ нея) и эту узду, то кто наконецъ удержитъ ее и не дастъ нестись безбоязненно по стремнинамъ и низринуться въ бездну погибели? {422} Посему праведный (Давидъ) и представлялъ себѣ будущее наказаніе; посему плакалъ, посему воздыхалъ, и притомъ весьма сильно! Вамъ, великимъ людямъ, для сокрушенія достаточно воспоминать о благодѣяніяхъ Божіихъ, не помнить о своихъ доблестяхъ, съ великимъ тщаніемъ вникать, не случилось ли когда вамъ сдѣлать какой-нибудь малый грѣхъ, взирать на великихъ и весьма благоугодившихъ Богу мужей; послѣ /с. 164/ всего этого размышлять о неизвѣстности будущаго, о склонности (людей) къ паденію и грѣху, чего боялся и Павелъ, и потому говорилъ: боюся, да не како, инымъ проповѣдуя, самъ неключимъ буду (1 Кор. IX, 27); и: мняйся стояти, да блюдется, да не падетъ (X, 12). Такъ и Давидъ о всемъ этомъ помышлялъ въ самомъ себѣ, и, разсуждая о благодѣяніяхъ Божіихъ, говорилъ: чтó есть человѣкъ, яко помниши его? или сынъ человѣчь, яко посѣщаеши его. Умалилъ еси его малымъ чимъ отъ ангелъ, славою и честію вѣнчалъ еси его (Псал. VIII, 5, 6). А о добрыхъ дѣлахъ своихъ забывалъ такъ, что при безмѣрномъ любомудріи своемъ сказалъ: кто есмь азъ, Господи мой, Господи? и что домъ отца моего, яко возлюбилъ мя еси даже до сихъ? и мала сія предъ Тобою суть, Господи мой, и глаголалъ еси о домѣ раба Твоего вдалеко: сей же законъ человѣка у Тебе, Господи мой, Господи. И что приложитъ Давидъ еще глаголати къ Тебѣ (2 Цар. VII, 18-20)? Часто помышляя о добродѣтеляхъ предковъ, онъ почиталъ себя за ничто въ сравненіи съ ними. Такъ, сказавъ: на тя уповаша отцы наши, о себѣ прибавилъ: азъ же есмь червь, а не человѣкъ (Псал. XXI, 5, 7). И неизвѣстность будущаго имѣлъ онъ предъ глазами, такъ что говорилъ: просвѣти очи мои, да не когда усну въ смерть (Псал. XII, 4). А себя считалъ виновнымъ въ столь многихъ грѣхахъ, что говорилъ: очисти грѣхъ мой: многъ бо есть (Псал. XXIV, 11). Итакъ вамъ, великимъ людямъ, достаточно и этого; а у насъ и при этихъ врачевствахъ остается еще сильное и достаточное основаніе къ истребленію гордости и всякаго высокомѣрія. Какое же это? Множество грѣховъ, злая совѣсть: когда она овладѣетъ нами, то не допускаетъ насъ и при желаніи нашемъ подниматься на высоту. Посему прошу и умоляю тѣмъ дерзновеніемъ, которое пріобрѣлъ ты предъ Богомъ своими добродѣтелями, подать руку (помощи) намъ, постоянно молящимся, чтобы мы могли и достойно оплакать бремя столь многихъ грѣховъ, и, оплакавъ, вступить на путь благопріятный и ведущій насъ къ небу, чтобы намъ не пострадать вмѣстѣ съ отверженными, сошедши во адъ, гдѣ никто не можетъ исповѣдаться (Псал. VI, 6), и откуда уже никто не освободитъ насъ. Пока мы пребываемъ здѣсь, то и мы можемъ получить отъ васъ великую пользу, и вы можете весьма облагодѣтельствовать насъ; а когда отойдемъ туда, гдѣ ни другъ, ни братъ, ни отецъ не могутъ ни помочь, ни быть при насъ во время наказанія, то уже будетъ необходимо въ стѣсненіи и глубокомъ мракѣ и при полномъ отсутствіи утѣшителей терпѣть безконечное наказаніе и быть несожигаемою пищею для всепожирающаго пламени.

Источникъ: Творенія святаго отца нашего Іоанна Златоуста, архіепископа Константинопольскаго, въ русскомъ переводѣ. Томъ первый: Въ двухъ книгахъ. Книга первая. Съ изображеніемъ святаго Іоанна Златоуста и его жизнеописаніемъ. — Изданіе второе. — СПб: Изданіе С.-Петербургской Духовной Академіи, 1898. — С. 151-164. [3-я паг.]

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2019 г.