Церковный календарь
Новости


2019-08-23 / russportal
А. С. Пушкинъ. Исторія села Горюхина (1921)
2019-08-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 36-я (1922)
2019-08-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 35-я (1922)
2019-08-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 34-я (1922)
2019-08-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 33-я (1922)
2019-08-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 32-я (1922)
2019-08-23 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 136-я (1956)
2019-08-23 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 135-я (1956)
2019-08-23 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 8-е (1976)
2019-08-23 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 7-е (1976)
2019-08-22 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 31-я (1922)
2019-08-22 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ IV-й, Ч. 8-я, Гл. 30-я (1922)
2019-08-22 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 134-я (1956)
2019-08-22 / russportal
И. А. Ильинъ. "Наши задачи". Томъ 1-й. Статья 133-я (1956)
2019-08-22 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 6-е (1976)
2019-08-22 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Слова и рѣчи". Томъ 4-й. Слово 5-е (1976)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - суббота, 24 августа 2019 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Творенія святыхъ отцовъ и учителей Церкви

Свт. Григорій Богословъ († 389 г.)

Свт. Григорій Богословъ (Назіанзенъ), архіеп. Константинопольскій, великій отецъ Церкви и вселенскій учитель. Родился ок. 329 г. въ Аріанзѣ (въ Каппадокіи). Въ раннемъ дѣтствѣ св. Григорій видѣлъ сонъ, предуказывавшій ему путь послѣдующей жизни: цѣломудріе и чистота въ образѣ прекрасныхъ дѣвъ явились ему, приглашая слѣдовать за собою. Среднее образованіе получилъ въ Кесаріи Каппадокійской. Послѣ этого продолжилъ образованіе въ Кесаріи Палестинской, Александріи и Аѳинахъ. Въ Аѳинахъ подружился со свт. Василіемъ Великимъ, причемъ два друга «знали лишь два пути — въ школу и христіанскую церковь» Ок. 357 г. покинулъ Аѳины и черезъ Константинополь прибылъ на родину, гдѣ принялъ св. крещеніе. Въ 359 г. въ день Рождества Христова былъ посвященъ во пресвитера своимъ отцомъ, Григоріемъ старшимъ, еп. Назіанза. Свт. Василій Великій, уже еп. Кесарійскій, почти насильно посвятилъ св. Григорія во епископа для мѣстечка Сасимъ. Послѣ смерти родныхъ, стремясь къ подвижничеству, удаляется въ Селевкію въ монастырь св. Ѳеклы. Изъ Селевкіи св. Григорій вызывается православными въ Константинополь для защиты св. Православія, гонимаго аріанами. Въ маѣ 381 г., когда по волѣ имп. Ѳеодосія, былъ созванъ 2-й Вселенскій Соборъ, св. Григорій, согласно желанію императора и народа, былъ избранъ на праздную каѳедру константинопольскаго епископа. Отцы собора утвердили это избраніе. Вскорѣ несогласія между нимъ и отцами собора (гл. образомъ изъ-за мѣръ по искорененію мелетіанскаго раскола), заставили свт. Григорія удалиться на родину, гдѣ онъ проводилъ время въ уединеніи, занимаясь литературными трудами. Здѣсь онъ мирно скончался въ 389 г. Сочиненія свт. Григорія раздѣляются на три группы: 45 словъ, 243 письма и собраніе стихотвореній. Характеръ его сочиненій, по-преимуществу, нравственно-догматическій и пастырелогическій. Слова и нѣкоторыя письма свт. Григорія имѣли большое вліяніе на выясненіе православнаго ученія о Пресвятой Троицѣ и о Лицѣ Господа Іисуса Христа. Память свт. Григорія Богослова — 25 января (7 февраля) и 30 января (12 февраля).

Творенія свт. Григорія Богослова

ТВОРЕНІЯ СВЯТЫХЪ ОТЦЕВЪ ВЪ РУССКОМЪ ПЕРЕВОДѢ,
издаваемыя при Московской Духовной Академіи, Томъ 4-й.

ТВОРЕНІЯ ИЖЕ ВО СВЯТЫХЪ ОТЦА НАШЕГО ГРИГОРІЯ БОГОСЛОВА, АРХІЕПИСКОПА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКАГО.
(Часть 4-я. Изданіе 1-е. М., 1844).

СЛОВО 43,
надгробное Василію, Архіепископу Кесаріи Каппадокійскія.

Оставалось еще, чтобы Великій Василій, который всегда предлагалъ мнѣ многіе предметы для словъ (потому что столько увеселялся моими словами, сколько никто другой не увеселяется собственными), — оставалось еще, чтобы нынѣ самого себя предложилъ онъ въ предметъ для подвига въ словѣ, предметъ весьма высокій и для тѣхъ, которые много упражнялись въ сложеніи словъ. Ибо думаю, если бы кто, испытывая силы свои въ словѣ, захотѣлъ потомъ опредѣлить ихъ мѣру, и на этотъ конецъ предложилъ себѣ изъ всѣхъ предметовъ одинъ (какъ живописцы берутъ для сего образцовые картины), то онъ исключилъ бы одинъ настоящій предметъ, какъ недоступный для слова, и избралъ первый изъ прочихъ. Такъ трудно говорить въ похвалу сего мужа, трудно не для меня одного, который давно отказался отъ всякаго соискательства чести, но и для тѣхъ, которые цѣлую жизнь посвятили слову, надъ нимъ единственно трудились, и искали себѣ славы только въ подобныхъ сему пред/с. 53/метахъ! Не иначе разумѣю я дѣло, и разумѣю, сколько самъ въ себѣ увѣренъ, весьма правильно. Впрочемъ не знаю, предложилъ ли бы я слово въ другомъ какомъ случаѣ, если бы не предложилъ нынѣ, или угодилъ ли бы столько и себѣ, и цѣнителямъ добродѣтели, и самому слову, если бы избралъ для слова что-либо другое, а не похвалу сего мужа. Ибо съ моей стороны будетъ сіе достаточнымъ воздаяніемъ долга; потому что совершеннымъ, какъ въ другомъ чемъ, такъ и въ словѣ, если чѣмъ другимъ должны мы, то словомъ. А любителямъ добродѣтели слово о добродѣтели будетъ вмѣстѣ и наслажденіемъ, и поощреніемъ. Ибо чему слышу похвалы, въ томъ вижу и явныя приращенія. А потому не бываетъ общихъ успѣховъ ни въ чемъ такомъ, чему нѣтъ общихъ похвалъ. Наконецъ, самое слово въ обоихъ случаяхъ не останется безъ успѣха. Если оно близко подойдетъ къ достоинству похваляемаго; то симъ докажетъ собственную свою силу. Если же во многомъ останется назади (чему и необходимо случиться, когда предпріемлетъ хвалить Василія); то самымъ дѣломъ обнаружитъ, что оно побѣждено, и что похваляемый выше всякой возможности слова. Таковы причины, которыя вынудили у меня слово, и по которымъ вступаю въ сей подвигъ.

Но никто не долженъ дивиться, что принимаюсь за дѣло поздно и послѣ того, какъ многіе восхваляли Василія и прославляли его наединѣ и всенародно. Да проститъ мнѣ божественная душа, всегда, какъ нынѣ такъ и прежде, мною досточтимая! И безъ сомнѣнія, кто, находясь еще съ нами, мно/с. 54/гое исправлялъ во мнѣ по праву дружбы и по наилучшему закону (не постыжусь сказать, что онъ и для всѣхъ былъ закономъ добродѣтели), тотъ снисходителенъ будетъ ко мнѣ и теперь, когда сталъ выше насъ. Да простятъ мнѣ и тѣ изъ васъ, которые съ большою пламенностію хвалятъ Василія, если только дѣйствительно одинъ изъ васъ пламеннѣе другаго, а не всѣ вы стоите на одной степени въ этомъ одномъ — въ усердіи хвалить его! Ибо не по нерадѣнію не былъ мною доселѣ выполненъ долгъ (никогда не желалъ бы я быть такимъ презрителемъ требованій или добродѣтели, или дружбы), а также и не потому, чтобы почиталъ я не себя, а другихъ обязанными хвалить Василія. Но медлилъ я словомъ, во-первыхъ (скажу правду), чтобы прежде, какъ требуется отъ приступающихъ къ священнодѣйствію, очищены были у меня и уста и мысль; а сверхъ того не безъизвѣстно вамъ (впрочемъ напомню о семъ), сколько въ сіе время занятъ былъ я попеченіями объ истинномъ ученіи, подвергавшемся опасности, и какъ потерпѣлъ я доброе принужденіе и былъ пресельникомъ, можетъ быть по Богу, притомъ не противъ воли и сего мужественнаго подвижника истины, который не инымъ чѣмъ и дышалъ, какъ благочестивымъ и спасительнымъ для цѣлаго міра ученіемъ. О немощахъ же тѣлесныхъ не должно, можетъ-быть, смѣть и говорить человѣку мужественному, который до преселенія отселѣ поставилъ себя выше тѣлеснаго, и увѣренъ, что душевныя блага ни малаго не терпятъ вреда отъ этихъ узъ. Таково мое оправданіе, и симъ да будетъ оно заключено; ибо думаю, что /с. 55/ нѣтъ нужды продолжать его, имѣя дѣло съ Василіемъ и съ людьми, которые ясно знаютъ мои обстоятельства.

Теперь долженъ я приступить къ самой похвалѣ, посвятивъ слово самому Василіеву Богу, чтобы и Василія не оскорбить похвалами, и самому мнѣ не стать гораздо ниже другихъ; хотя всѣ мы равно отстоимъ отъ Василія, и то же предъ нимъ, чтó предъ небомъ и солнечнымъ лучемъ взирающіе на нихъ.

Если бы видѣлъ я, что Василій величался родомъ и происшедшими отъ его рода, или чѣмъ-либо совершенно маловажнымъ, но высоко цѣнимымъ у людей привязанныхъ къ земному; то, при пересчисленіи всего, что могъ бы сказать я къ чести его изъ временъ преждебывшихъ, явился бы у меня новый списокъ ироевъ, и я ни въ семъ не уступилъ бы преимущества исторіямъ, но самъ имѣлъ бы то преимущество, что сталъ бы хвалиться не вымыслами и баснями, а дѣйствительными событіями, свидѣтели которыхъ многочисленны. Ибо о предкахъ его съ отцевой стороны представляетъ намъ Понтъ множество такихъ сказаній, которыя ни чѣмъ не маловажнѣе древнихъ понтійскихъ чудесъ, какими наполнены писанія историковъ и стихотворцевъ. А почтенные Каппадокіяне — эта и мнѣ родная сторона, не меньше отличающаяся благородными юношами, какъ и хорошими породами коней, представятъ много такого, почему и матерній его родъ можемъ сравнять съ отцевымъ. Да и въ которомъ изъ двухъ родовъ или чаще или выше примѣры военачальства, народоправленія, могущества при /с. 56/ царскихъ дворахъ, также богатства, высоты престоловъ, гражданскихъ почестей, блистательнаго краснорѣчія? Если бы захотѣли мы говорить о нихъ, чтó можно; то оказались бы ничего незначащими для насъ поколѣнія Пелопса, Кекропса, Алкмеона, Айякса, Иракла, и другія знаменитѣйшія въ ихъ древности. Инымъ нечего сказать гласно о собственныхъ дѣлахъ, потому прибѣгаютъ къ безгласному, къ какимъ-то демонамъ и богамъ, и въ похвалу предковъ приводятъ басни, въ которыхъ наиболѣе достойное уваженія не вѣроятно, а вѣроятное оскорбительно. Но поелику у насъ слово о мужѣ, который разсуждаетъ, что о благородствѣ надобно судить по личнымъ достоинствамъ, и что мы должны изображать себя чертами не отъ другихъ заимствованными, когда и красоту лица, и доброту краски, и высокую или низкую породу коня оцѣниваемъ по свойствамъ вещи самой въ себѣ взятой; то, упомянувъ объ одномъ, или о двухъ обстоятельствахъ, касающихся его предковъ, и наиболѣе близкихъ къ его роду жизни, о которыхъ и самъ онъ съ удовольствіемъ бы сталъ слушать, обращусь къ нему самому.

Каждое поколѣніе и каждый членъ въ поколѣніи имѣетъ какое-либо свое отличительное свойство, и о немъ есть болѣе, или менѣе важное сказаніе, которое, получивъ начало во времена отдаленныя или близкія, какъ отеческое наслѣдіе переходитъ въ потомство. Такъ и у Василія отличіемъ отцева и матерняго рода было благочестіе; чтó покажетъ теперь слово.

Настало гоненіе, и изъ гоненій самое ужасное и /с. 57/ тягостное; говорю объ извѣстномъ вамъ гоненіи Максимина, который, явясь послѣ многихъ незадолго бывшихъ гонителей, сдѣлалъ, что всѣ они кажутся предъ нимъ человѣколюбивыми, — такова была его дерзость, и съ такимъ упорствомъ старался онъ одержать верхъ въ нечестіи! Съ нимъ препирались многіе изъ нашихъ подвижниковъ, и одни подвизались до смерти, а другіе едва не до смерти, для того только оставленные въ живыхъ, чтобъ пережить побѣду, и не окончить жизни вмѣстѣ съ борьбою, но служить для другихъ побудителями къ добродѣтели, живыми мучениками, одушевленными памятниками, безмолвною проповѣдію. Въ числѣ многихъ извѣстныхъ были и предки Василіевы по отцѣ; и какъ они прошли весь путь благочестія, то время сіе доставило прекрасный вѣнецъ ихъ подвигу. Хотя сердце ихъ было готово съ радостію претерпѣть все, за что вѣнчаетъ Христосъ подражавшихъ собственному Его ради насъ подвигу; однако же они знали, что и самый подвигъ долженъ быть законнымъ. А законъ мученичества таковъ, чтобы, какъ щадя гонителей и немощныхъ, не выходить на подвигъ самовольно, такъ вышедши не отступать; потому что первое есть дерзость, а послѣднее — малодушіе. Посему, чтобы и въ этомъ почтить Законодателя, что предпріемлютъ они? или лучше сказать, куда ведетъ ихъ Промыслъ, управляющій всѣми ихъ дѣлами? Они убѣгаютъ въ одинъ лѣсъ на понтійскихъ горахъ; а такихъ лѣсовъ у нихъ много, и они глубоки и простираются на большое пространство; убѣгаютъ, имѣя при себѣ весьма, не многихъ сопутниковъ въ бѣгствѣ и /с. 58/ служителей къ пропитанію. Другіе станутъ удивляться, частію продолжительности бѣгства, которое, какъ говорятъ, было весьма долговременно, длилось до семи лѣтъ, или даже нѣсколько больше, частію роду жизни для людей жившихъ въ довольствѣ скорбному и, какъ вѣроятно, непривычному, бѣдствованію ихъ на открытомъ воздухѣ отъ стужи, жаровъ и дождей, пребыванію въ пустынѣ, вдали отъ друзей, безъ сообщенія и сношенія съ людьми, чтó увеличивало злостраданія видѣвшихъ себя прежде окруженными многолюдствомъ и принимавшихъ отъ всѣхъ почитаніе. Но я намѣренъ сказать нѣчто такое, что и сего важнѣе и удивительнѣе, и чему не повѣритъ развѣ тотъ одинъ, кто не почитаетъ важными гоненій и бѣдствій за Христа, потому что худо ихъ знаетъ и понимаетъ весьма превратно.

Мужественные подвижники сіи, утомленные временемъ и наскучивъ своими нуждами, пожелали имѣть что-нибудь и къ услажденію. Впрочемъ, не говорили, какъ Израильтяне, и не были ропотниками, подобными бѣдствовавшимъ въ пустынѣ, послѣ того какъ бѣжали изъ Египта, и говорившимъ, что лучше пустыни для нихъ Египетъ, который доставлялъ неисчетное множество котловъ и мясъ, а также и всего прочаго, чего нѣтъ въ пустынѣ (Исх. 16, 3.); потому что плинѳы и бреніе, по неразумію, были тогда для нихъ ни во что. Напротивъ того, сколько они были благочестивѣе и какую показали вѣру! Ибо говорили: «чтó невѣроятнаго, если Богъ чудесъ, Который богато пропиталъ въ пустынѣ народъ странствующій и бѣгствующій, /с. 59/ дождилъ хлѣбъ, посылалъ птицъ, подавалъ пищу, не только необходимую, но и роскошную, раздѣлилъ море, остановилъ солнце, пресѣкъ теченіе рѣки (а къ сему присовокупляли они и другія дѣла Божіи; потому что, въ подобныхъ обстоятельствахъ, душа охотно припоминаетъ древнія сказанія и пѣснословитъ Бога за многія чудеса Его), чтó невѣроятнаго, продолжали они, если сей Богъ и насъ, подвижниковъ благочестія, препитаетъ нынѣ сладкими снѣдями? Ибо много звѣрей, которые, избѣжавъ трапезы богатыхъ, какая и у насъ бывала нѣкогда, скрываются въ сихъ горахъ, много птицъ годныхъ въ снѣдь летаетъ надъ нами, которые алчемъ ихъ. И ужели они неуловимы, если Ты только восхощешь?» — Такъ они взывали къ Богу; и явилась добыча, добровольно отдающаяся въ руки снѣдь, самоуготованное пиршество. Откуда вдругъ взялись на холмахъ олени? И какіе рослые, какіе тучные, какъ охотно поспѣшающіе на закланіе! Можно было почти догадываться, что они негодуютъ, почему не прежде были вызваны. Одни манили къ себѣ ловцевъ, другіе слѣдовали за ловцами. Но ихъ кто-нибудь гналъ или понуждалъ? — Ни кто. Не бѣжали ли они отъ коней, отъ псовъ, отъ лая и крика, отъ того, что всѣ выходы, по правиламъ ловли, захвачены были молодыми людьми? Нѣтъ, они связаны были молитвою и праведнымъ прошеніемъ. Извѣстна ли кому подобная ловитва въ нынѣшнія или прежнія времена? И какое чудо! Ловцы сами были распорядителями лова; нужно было только захотѣть имъ, и что нравилось, то взято; а лишнее отослано въ дебри до другой трапезы. /с. 60/ И вотъ внезапные приготовители снѣдей, вотъ благолѣпная вечеря, вотъ благодарные сопиршественники, имѣющіе уже начатокъ исполненія надеждъ — въ настоящемъ чудѣ! Отсего стали они ревностнѣе и къ тому подвигу, за который получили такую награду.

Таково мое повѣствованіе! Теперь ты, гонитель мой, удивляющійся баснямъ, разсказывай мнѣ о богиняхъ — звѣроловицахъ, объ Оріонахъ и Актеонахъ — несчастныхъ ловцахъ, объ оленѣ замѣнившемъ собою дѣву (а), разсказывай, если честолюбіе твое удовлетворится и симъ, что повѣствованіе твое примемъ не за басню. А продолженіе сказанія весьма гнусно; ибо какая польза отъ такой замѣны, если богиня спасаетъ дѣву, чтобы она научилась убивать странниковъ, въ воздаяніе за человѣколюбіе навыкнувъ безчеловѣчію?

Разсказанное мною происшествіе есть одно изъ многихъ, и оно, какъ разсуждаю, одно стоитъ многихъ. А я описалъ его не съ тѣмъ, чтобы прибавить нѣчто къ Василіевой славѣ. Море не имѣетъ нужды, чтобы вливались въ него рѣки, хотя и вливается въ него множество самыхъ большихъ рѣкъ: такъ и восхваляемый нынѣ не имѣетъ нужды, чтобы другіе привносили что-нибудь отъ себя къ его достохвальности. Напротивъ того мнѣ хотѣлось показать, какіе примѣры имѣлъ онъ предъ собою съ самаго начала, на какіе взиралъ образцы, и сколько ихъ превзошелъ. Если для другихъ важно заимствовать нѣчто къ своей славѣ у предковъ; то для него важ/с. 61/нѣе, что, подобно рѣкѣ текущей назадъ, отъ себя присовокупляетъ многое къ славѣ отцевъ.

Супружество Василіевыхъ родителей, состоявшее не столько въ плотскомъ союзѣ, сколько въ равномъ стремленіи къ добродѣтели, имѣло многія отличительныя черты, какъ-то: питаніе нищихъ, страннопріимство, очищеніе души посредствомъ воздержанія, посвященіе Богу части своего имущества; а о послѣднемъ немногіе тогда ревновали, какъ нынѣ, когда обычай сей взошелъ въ силу и уважается по прежнимъ примѣрамъ. Оно имѣло и другія добрыя качества, которыхъ достаточно было, чтобы наполнить слухъ многихъ даже и тогда, когда бы Понтъ и Каппадокія раздѣлили ихъ между собою. Но мнѣ кажется въ немъ самою важною и знаменитою чертою благочадіе. Чтобы одни и тѣ же имѣли и многихъ и добрыхъ дѣтей, тому найдемъ можетъ-быть примѣры въ баснословіи. О родителяхъ же Василіевыхъ засвидѣтельствовалъ намъ дѣйствительный опытъ, что они и сами по себѣ, если бы не сдѣлались родителями такихъ дѣтей, довольно имѣли у себя похвальныхъ качествъ, и имѣя такихъ дѣтей, если бы не преуспѣли столько въ добродѣтели, по одному благочадію превзошли бы всѣхъ. Ежели изъ дѣтей одинъ или двое бываютъ достойны похвалы; то сіе можно приписать и природѣ. Но превосходство во всѣхъ очевидно служитъ къ похвалѣ родившихъ. А сіе показываетъ блаженнѣйшее число (б) іереевъ, дѣвственниковъ и обязавших/с. 62/ся супружествомъ, впрочемъ такъ, что супружеская жизнь не воспрепятствовала имъ на-равнѣ съ первыми преуспѣть въ добродѣтели; напротивъ того они обратили сіе въ избраніе только рода, а не образа жизни.

Кто не знаетъ Василіева отца, Василія — великое для всѣхъ имя? Онъ достигъ исполненія родительскихъ желаній; не скажу, что достигъ одинъ; по крайней мѣрѣ, какъ только достигалъ человѣкъ. Ибо, всѣхъ превосходя добродѣтелію, въ одномъ только сынѣ нашелъ препятствіе удержать за собою первенство. Кто не знаетъ Еммелію? Потому ли она преднаречена симъ именемъ, что въ-послѣдствіи такою содѣлалась, или потому содѣлалась, что такъ наречена; но она дѣйствительно была соименна стройности (ἐμμελεία), или, кратко сказать, то же была между женами, чтó супругъ ея между мужами. А посему, если надлежало, чтобы похваляемый нами мужъ дарованъ былъ людямъ — послужить, конечно, природѣ, какъ въ древности даруемы были отъ Бога древніе мужи для общей пользы; то всего приличнѣе было какъ ему произойдти отъ сихъ, а не отъ другихъ родителей, такъ и имъ именоваться родителями сего, а не инаго сына. Такъ прекрасно совершилось и стеклось сіе!

Поелику же начатокъ похвалъ воздали мы упомянутымъ нами родителямъ Василіевымъ, повинуясь Божію закону, который повелѣваетъ воздавать всякую честь родителямъ; то переходимъ уже къ самому Василію, замѣтивъ напередъ одно, чтó, думаю, и всякій знавшій его признаетъ справедливо сказаннымъ, а именно, что намѣревающійся хвалить /с. 63/ Василія долженъ имѣть его собственныя уста. Ибо какъ самъ онъ составляетъ достославный предметъ для похвалъ, такъ одинъ силою слова соотвѣтствуетъ такому предмету.

Что касается до красоты, крѣпости силъ и величія, чѣмъ, сколько вижу, восхищаются многіе: то сіе уступимъ желающимъ, не потому, чтобы и въ этомъ, пока былъ еще молодъ, и любомудріе не возобладало въ немъ надъ плотію, уступалъ онъ кому либо изъ гордящихся вещами маловажными, и не простирающихся далѣе тѣлеснаго; но уступимъ для того, чтобы не испытать участи неопытныхъ борцевъ, которые, истощивъ силу въ напрасныхъ и примѣрныхъ только борьбахъ, оказываются безсильными для борьбы дѣйствительной и доставляющей побѣду, за которую провозглашаются увѣнчанными. Въ мою похвалу взойдетъ одно то, о чемъ сказавъ, ни мало не думаю показаться излишнимъ и не къ цѣли бросившимъ слово.

Полагаю же, что всякій имѣющій умъ признаетъ первымъ для насъ благомъ ученость, и не только сію благороднѣйшую и нашу ученость, которая, презирая всѣ украшенія и плодовитость рѣчи, емлется за единое спасеніе и за красоту умосозерцаемую, но и ученость внѣшнюю, которою многіе изъ Христіанъ, по худому разумѣнію, гнушаются, какъ злохудожною, опасною и удаляющею отъ Бога. Небо, землю, воздухъ и все, чтó на нихъ, не должно презирать за то, что нѣкоторые худо уразумѣли, и вмѣсто Бога воздали имъ божеское поклоненіе. Напротивъ того мы, воспользовавшись въ /с. 64/ нихъ тѣмъ, чтó удобно для жизни и наслажденія, избѣжимъ всего опаснаго, и не станемъ съ безумцами тварь возставлять противъ Творца, но отъ созданія будемъ заключать о Создателѣ, какъ говоритъ божественный Апостолъ, плѣняюще всякъ разумъ во Христа (2 Кор. 10, 5.). Также объ огнѣ, о пищѣ, о желѣзѣ и о прочемъ нельзя сказать, что которая-либо изъ сихъ вещей сама по себѣ или всего полезнѣе, или всего вреднѣе; но сіе зависитъ отъ произвола употребляющихъ. Даже между пресмыкающимися гадами есть такіе, что мы примѣшиваемъ ихъ въ цѣлебные составы. Такъ и въ наукахъ мы заимствовали изслѣдованія и умозрѣнія, но отринули все то, что ведетъ къ демонамъ, къ заблужденію и во глубину погибели. Мы извлекали изъ нихъ полезное даже для самаго благочестія, чрезъ худшее научившись лучшему, и немощь ихъ обративъ въ твердость нашего ученія. Посему не должно унижать ученость, какъ разсуждаютъ о семъ нѣкоторые; а напротивъ того надобно признать глупыми и невѣждами тѣхъ, которые, держась такого мнѣнія, желали бы всѣхъ видѣть подобными себѣ, чтобы въ общемъ недостаткѣ скрыть свой собственный недостатокъ и избѣжать обличенія въ невѣжествѣ. Но предложивъ и утвердивъ сіе общимъ согласіемъ, начнемъ обозрѣвать жизнь Василіеву.

Первый возрастъ Василіевъ, подъ руководствомъ великаго отца, въ лицѣ котораго Понтъ предлагалъ общаго наставника добродѣтели, повитъ былъ пеленами и образованъ въ лучшее и чистѣйшее созданіе, которое божественный Давидъ прекрасно называетъ дневнымъ и противоположнымъ ночному /с. 65/ (Пс. 138, 16.). Подъ симъ-то руководствомъ чудный Василій обучается дѣлу и слову, которыя вмѣстѣ въ немъ возрастаютъ и содѣйствуютъ другъ другу. Онъ не хвалится какой-либо Ѳессалійской и горной пещерою, какъ училищемъ добродѣтели, или какимъ-нибудь высокомѣрнымъ Кентавромъ — учителемъ ихъ ироевъ, не учится у него стрѣлять зайцевъ, обгонять козъ, ловить оленей, одерживать побѣду въ ратоборствахъ, или лучшимъ образомъ объѣзжать коней, употребляя одного и того же вмѣсто коня и учителя, не вскармливается, по баснословію, мозгами оленей и львовъ; напротивъ того изучаетъ первоначальный кругъ наукъ и упражняется въ богочестіи, короче сказать, самыми первыми уроками ведется къ будущему совершенству. Ибо тѣ, которые преуспѣли или въ дѣлахъ, оставивъ слово, или въ словѣ, оставивъ дѣла, ничѣмъ, какъ мнѣ кажется, не отличаются отъ одноглазыхъ, которые терпятъ большой ущербъ, когда сами смотрятъ, а еще бóльшій стыдъ, когда на нихъ смотрятъ. Но кто можетъ преуспѣть въ томъ и другомъ и стать ободесноручнымъ, тому возможно быть совершеннымъ, и въ сей жизни вкушать тамошнее блаженство. Итакъ благодѣтельно было для Василія, что онъ дома имѣлъ образецъ добродѣтели, на который взирая, скоро сталъ совершеннымъ. И какъ видимъ, что молодые кони и тельцы съ самаго рожденія скачутъ за своими матерями; такъ и онъ съ рьяностію молодаго коня стремился за отцемъ, и не отставалъ въ высокихъ порывахъ добродѣтели, но какъ-бы въ рисункѣ (если угодно другое сравненіе) проявлялъ будущую красоту добродѣтели, и до наступленія /с. 66/ времени строгой жизни предначертывалъ, чтó нужно для сея жизни.

Когда же довольно пріобрѣлъ онъ здѣшней учености; а между тѣмъ надобно было, чтобы не ускользнуло отъ него ничто хорошее, и чтобы ему ни въ чемъ не отстать отъ трудолюбивой пчелы, которая со всякаго цвѣтка собираетъ самое полезное: тогда поспѣшаетъ онъ въ Кесарію для поступленія въ тамошнія училища. Говорю же о Кесаріи знаменитой и нашей (потому что она и для меня была руководительницею и наставницею въ словѣ), которую такъ же можно назвать митрополіею наукъ, какъ и митрополіею городовъ, къ ней принадлежащихъ и ею управляемыхъ. Если бы кто лишилъ ее первенства въ наукахъ; то отнялъ бы у нея самую лучшую ея собственность. Ибо другіе города восхищаются инаго рода украшеніями, или древними, или новыми, чтобы, какъ думаю, было о чемъ разсказать, или на что посмотрѣть; но отличіе Кесаріи — науки, подобно какъ надпись на оружіи или на повѣсти.

Но о послѣдующемъ пусть разсказываютъ тѣ самые, которые и учили Василія, и насладились его ученостію. Пусть они засвидѣтельствуютъ: каковъ онъ былъ предъ учителями, и каковъ предъ сверстниками; какъ съ одними равнялся, а другихъ превышалъ во всякомъ родѣ свѣдѣній; какую славу пріобрѣлъ въ короткое время и у простолюдиновъ и у первостепенныхъ гражданъ, обнаруживая въ себѣ ученость выше возраста, и твердость права выше учености. Онъ былъ риторомъ между риторами /с. 67/ еще до каѳедры софиста, философомъ между философами еще до выслушанія философскихъ положеній, а чтó всего важнѣе, іереемъ для христіанъ еще до священства. Столько всѣ и во всемъ ему уступали! Науки словесныя были для него постороннимъ дѣломъ, и онъ заимствовалъ изъ нихъ то одно, что могло споспѣшествовать нашему любомудрію; потому что нужна сила и въ словѣ, чтобы ясно выразить умопредставляемое. Ибо мысль, не высказывающая себя словомъ, есть движеніе оцѣпенѣвшаго. А главнымъ его занятіемъ было любомудріе, то-есть отрѣшеніе отъ міра, пребываніе съ Богомъ, по мѣрѣ того, какъ чрезъ дольнее восходилъ онъ къ горнему, и посредствомъ непостояннаго и скоропреходящаго пріобрѣталъ постоянное и вѣчно-пребывающее.

Изъ Кесаріи самимъ Богомъ и прекрасною алчбою познаній ведется Василій въ Византію (городъ первенствующій на Востокѣ); потому что она славилась совершеннѣйшими софистами и философами, отъ которыхъ, при естественной своей остротѣ и даровитости, въ короткое время собралъ онъ все отличнѣйшее; а изъ Византіи — въ Аѳины — обитель наукъ, въ Аѳины, если для кого, то для меня подлинно золотые и доставившіе мнѣ много добраго. Ибо они совершеннѣе ознакомили меня съ симъ мужемъ, который не безъизвѣстенъ былъ мнѣ и прежде. Ища познаній, обрѣлъ я счастіе, испытавъ на себѣ то же (въ другомъ только отношеніи), чтó и Саулъ, который, ища отцевыхъ ословъ, нашелъ царство, такъ что придаточное къ дѣлу вышло важнѣе самаго дѣла.

/с. 68/ Доселѣ благоуспѣшно текло у насъ слово, несясь по гладкому, весьма удобному и дѣйствительно царскому пути похвалъ Василію; а теперь не знаю, на что употребить слово, и къ чему обратиться, потому что слово встрѣчаетъ и стремнины. Ибо, доведя рѣчь до сего времени и касаясь уже онаго, желаю къ сказанному присовокупить нѣчто и о себѣ, остановиться нѣсколько повѣствованіемъ на томъ, отчего, какъ и чѣмъ начавшись, утвердилась наша дружба, или наше единодушіе, или (говоря точнѣе) наше сродство. Какъ взоръ не охотно оставляетъ пріятное зрѣлище, и если отвлекаютъ его насильно, опять стремится къ тому же предмету; такъ и слово любитъ увлекательныя повѣствованія. Впрочемъ боюсь трудности предпріятія. Попытаюсь же исполнить сіе, сколько можно, умѣреннѣе. А если и увлекусь нѣсколько любовію; то да извинятъ страсти, которая, конечно, справедливѣе всякой другой страсти, и которой не покориться есть уже потеря для человѣка съ умомъ.

Аѳины приняли насъ, какъ рѣчный потокъ, — насъ, которые, отдѣлясь отъ одного источника, то-есть отъ одного отечества, увлечены были въ разныя стороны любовію къ учености, и потомъ, какъ-бы по взаимному соглашенію, въ самомъ же дѣлѣ по Божію мановенію, опять сошлись вмѣстѣ. Нѣсколько прежде приняли они меня, а потомъ и Василія, котораго ожидали тамъ съ обширными и великими надеждами; потому что имя его, еще до прибытія, повторялось въ устахъ у многихъ, и для всякаго было важно предвосхитить то, чтó всѣмъ любезно. Но неизлишнимъ будетъ присовокупить къ слову, /с. 69/ какъ-бы нѣкоторую сладость, небольшой разсказъ, въ напоминаніе знающимъ, и въ наученіе незнающимъ.

Весьма многіе и безразсуднѣйшіе изъ молодыхъ людей въ Аѳинахъ, не только незнатнаго рода и имени, но благородные и получившіе уже извѣстность, какъ безпорядочная толпа, по молодости и неудержимости въ стремленіяхъ, имѣютъ безумную страсть къ софистамъ. Съ какимъ участіемъ охотники до коней и любители зрѣлищъ смотрятъ на состязующихся на конскомъ ристалищѣ? Они вскакиваютъ, восклицаютъ, бросаютъ вверхъ землю, сидя на мѣстѣ какъ будто правятъ конями, бьютъ по воздуху пальцами, какъ бичами, запрягаютъ и перепрягаютъ коней, хотя все это нимало отъ нихъ не зависитъ. Они охотно мѣняются между собою ѣздоками, конями, конюшнями, распорядителями зрѣлищъ; и кто же это? часто бѣдняки и нищіе, у которыхъ нѣтъ и на день достаточнаго пропитанія. Совершенно такую же страсть питаютъ въ себѣ Аѳинскіе юноши къ своимъ учителямъ и къ соискателямъ ихъ славы. Они заботятся, чтобы и у нихъ было больше товарищей, и учители чрезъ нихъ обогащались. И чтó весьма странно и жалко, напередъ уже захвачены города, пути, пристани, вершины горъ, равнины, пустыни, каждый уголокъ Аттики и прочей Греціи, даже большая часть самыхъ жителей; потому что и ихъ считаютъ раздѣленными по своимъ скопищамъ. Посему какъ скоро появляется кто-нибудь изъ молодыхъ людей, и попадается въ руки имѣющихъ на него притязаніе (попадается же или волею, или неволею); у нихъ существуетъ такой аттическій законъ, въ которомъ /с. 70/ съ дѣломъ смѣшивается шуточное. Новоприбывшій вводится для жительства къ одному изъ пріѣхавшихъ прежде него, другу, или сроднику, или одноземцу, или кому-либо изъ отличившихся въ софистикѣ и доставляющихъ доходъ учителямъ, за что у нихъ находится въ особой чести; потому что для нихъ и то уже награда, чтобы имѣть приверженныхъ къ себѣ. Потомъ новоприбывшій терпитъ насмѣшки отъ всякаго желающаго. И сіе, полагаю, заведено у нихъ съ тѣмъ, чтобы сократить высокоуміе поступающаго вновь, и съ самаго начала взять его въ свои руки. Шутки однихъ бываютъ дерзки, а другихъ — болѣе остроумны; сіе соображается съ грубостію или образованностію новоприбывшаго. Такое обхожденіе тому, кто не знаетъ, кажется очень страшнымъ и немилосердымъ, а тому, кто знаетъ напередъ, оно весьма пріятно и снисходительно; потому что представляющееся грознымъ дѣлается большею частію для вида, а не дѣйствительно таково. Потомъ новоприбывшаго въ торжественномъ сопровожденіи чрезъ площадь отводятъ въ баню. И это бываетъ такъ: ставъ порядкомъ попарно и въ растояніи другъ отъ друга, идутъ впереди молодаго человѣка до самой бани. А подходя къ ней, поднимаютъ громкій крикъ и начинаютъ плясать, какъ изступленные; крикомъ же означается, что не льзя имъ, идти впередъ, но должно остановиться, потому что баня не принимаетъ. И въ то же время, выломивъ двери, и громомъ приведя въ страхъ вводимаго, дозволяютъ ему наконецъ входъ, и потомъ даютъ ему свободу, встрѣчая изъ бани, какъ человѣка съ ними равнаго и включеннаго /с. 71/ въ ихъ собратство; и это мгновенное освобожденіе отъ огорченій и прекращеніе оныхъ, во всемъ обрядѣ посвященія, есть самое пріятное.

А я своего великаго Василія не только самъ принялъ тогда съ уваженіемъ, потому что провидѣлъ въ немъ твердость нрава и зрѣлость въ понятіяхъ, но такимъ же образомъ обходиться съ нимъ убѣдилъ и другихъ молодыхъ людей, которые не имѣли еще случая знать его; многими же былъ онъ уважаемъ съ самаго начала по предварительнымъ слухамъ. Чтó же было слѣдствіемъ сего? Почти онъ одинъ изъ прибывшихъ избѣжалъ общаго закона, и удостоенъ высшей чести, не какъ новопоступающій. И сіе было начаткомъ нашей дружбы. Отсюда первая искра нашего союза. Такъ уязвились мы любовію другъ къ другу.

Потомъ присоединилось и слѣдующее обстоятельство, о которомъ также не прилично умолчать. Примѣчаю въ Армянахъ, что они люди не простодушные, но весьма скрытные и непроницаемые. Такъ и въ сіе время нѣкоторые изъ числа болѣе знакомыхъ и дружныхъ съ Василіемъ, еще по товариществу отцевъ и прадѣдовъ, которымъ случилось учиться въ одномъ училищѣ, приходятъ къ нему съ дружескимъ видомъ (дѣйствительно же приведены были завистію, а не благорасположеніемъ), и предлагаютъ ему вопросы болѣе спорные, нежели разумные. Давно зная даровитость Василія, и не терпя тогдашней его чести, они покушались съ перваго пріема подчинить его себѣ. Ибо несносно было, что прежде него облекшіеся въ философскій плащъ и навыкнувшіе метать словами не имѣютъ никакого преимущества /с. 72/ предъ иноземцемъ и недавно прибывшимъ. А я, человѣкъ привязанный къ Аѳинамъ и недальновидный (потому что, вѣря наружности, не подозрѣвалъ зависти), когда стали они ослабѣвать и обращаться уже въ бѣгство, возревновалъ о славѣ Аѳинъ, и чтобы не пала она въ лицѣ ихъ и не подверглась вскорѣ презрѣнію, возобновивъ бесѣду, подкрѣпилъ молодыхъ людей, и придавъ имъ вѣса своимъ вмѣшательствомъ (въ подобныхъ же случаяхъ и малая поддержка можетъ все сдѣлать) ввелъ, какъ говорится, равныя силы въ битву. Но какъ скоро понялъ я тайную цѣль собесѣдованія, потому что невозможно стало скрывать ее долѣе, и она сама собою ясно обнаружилась; тогда, употребивъ нечаянный изворотъ, перевернулъ я корму, и ставъ за одно съ Василіемъ, сдѣлалъ побѣду сомнительною. Василій же понялъ дѣло тотчасъ; потому что былъ проницателенъ, сколько едва ли кто другой; и исполненный ревности (опишу его совершенно Омировымъ слогомъ), словомъ своимъ приводилъ въ замѣшательство ряды сихъ отважныхъ, и не прежде пересталъ поражать силлогизмами, какъ принудивъ къ совершенному бѣгству и рѣшительно взявъ надъ ними верхъ. Этотъ вторый случай возжигаетъ въ насъ уже не искру, но свѣтлый и высокій пламенникъ дружбы. Они же удалились безъ успѣха, не мало укоряли самихъ себя за опрометчивость, но сильно досадовали на меня, какъ на злоумышленника, и объявили мнѣ явную вражду, обвиняли меня въ измѣнѣ, говоря, что я предалъ не ихъ только, но и самые Аѳины, потому что они низложены при первомъ покушеніи и пристыждены однимъ человѣкомъ, /с. 73/ которому самая новость не позволяла бы на сіе отважиться.

Но такова человѣческая немощь! Когда, надѣясь великаго, вдругъ получаемъ ожидаемое; тогда кажется сіе намъ ниже составленнаго мнѣнія. И Василій подвергся сей же немощи, сдѣлался печаленъ, сталъ скорбѣть духомъ, и не могъ одобрить самъ себя за пріѣздъ въ Аѳины, искалъ того, на что питалъ въ себѣ надежды, и называлъ Аѳины обманчивымъ блаженствомъ. Въ такомъ онъ былъ положеніи; и я разсѣялъ большую часть скорби его; то представлялъ доказательства, то къ доказательствамъ присоединялъ ласки, разсуждая (конечно и справедливо), что, какъ нравъ человѣка можетъ быть извѣданъ не вдругъ, но только съ продолженіемъ времени и при обращеніи совершенно короткомъ, такъ и ученость познается не по немногимъ и не по маловажнымъ опытамъ. Симъ привелъ я его въ спокойное расположеніе духа, и послѣ взаимныхъ опытовъ дружбы, больше привязалъ его къ себѣ. Когда же, по прошествіи нѣкотораго времени, открыли мы другъ другу желанія свои и предметъ оныхъ — любомудріе; тогда уже стали мы другъ для друга все — и товарищи, и сотрапезники, и родные; одну имѣя цѣль, мы непрестанно возрастали въ пламенной любви другъ къ другу. Ибо любовь плотская и привязана къ скоропреходящему, и сама скоро проходитъ, и подобна весеннимъ цвѣтамъ. Какъ пламень, по истребленіи имъ вещества, не сохраняется, но угасаетъ вмѣстѣ съ тѣмъ, чтó горѣло; такъ и страсть сія не продолжается послѣ того, какъ увянетъ воспламенив/с. 74/шее ее. Но любовь по Богу и цѣломудренная, и предметомъ имѣетъ постоянное, и сама продолжительна. Чѣмъ большая представляется красота имѣющимъ такую любовь, тѣмъ крѣпче привязываетъ къ себѣ и другъ къ другу любящихъ одно и тоже. Таковъ законъ любви, которая превыше насъ!

Чувствую, что увлекаюсь за предѣлы времени и мѣры; самъ не знаю, какимъ образомъ встрѣчаюсь съ сими реченіями; но не нахожу средствъ удержаться отъ повѣствованія. Ибо, какъ скоро миную что-нибудь, оно мнѣ представляется необходимымъ и лучшимъ того, чтó было избрано мною прежде. И если бы кто силою повлекъ меня прочь; то со мною произошло бы тоже, чтó бываетъ съ полипами, съ составомъ которыхъ такъ крѣпко сцѣплены камни, что когда снимаешь ихъ съ ложа, не иначе можешь оторвать, развѣ отъ усилія твоего или часть полипа останется на камнѣ, или камень оторвется съ полипомъ. Посему, если кто мнѣ уступитъ, имѣю искомое; а если нѣтъ, буду заимствовать самъ у себя.

Въ такомъ расположеніи другъ къ другу, такими золотыми столпами, какъ говоритъ Пиндаръ, подперши чертогъ добростѣнный, простирались мы впередъ, имѣя содѣйственниками Бога и свою любовь. О, перенесу ли безъ слезъ воспоминаніе объ этомъ! Нами водили равныя надежды и въ дѣлѣ самомъ завидномъ — въ ученіи. Но далека была отъ насъ зависть, усерднѣйшими же дѣлало соревнованіе. Оба мы домогались не того, чтобы которому-либо изъ насъ самому стать первымъ, но какимъ бы образомъ уступить первенство другъ другу; потому что каждый изъ насъ славу друга почиталъ соб/с. 75/ственною своею. Казалось, что одна душа въ обоихъ поддерживаетъ два тѣла. И хотя не заслуживаютъ вѣроятія утверждающіе, что все разлито во всемъ: однако же должно повѣрить намъ, что мы были одинъ въ другомъ и одинъ у другаго. У обоихъ насъ одно было упражненіе — добродѣтель, и одно усиліе — до отшествія отсюда, отрѣшаясь отъ здѣшняго, жить для будущихъ надеждъ. Къ сей цѣли направляли мы всю жизнь и дѣятельность, и заповѣдію къ тому руководимые, и поощрявшіе другъ друга къ добродѣтели. И если не много будетъ сказать такъ, мы служили другъ для друга правиломъ и отвѣсомъ, съ помощію которыхъ распознается, чтó прямо и что не прямо. Мы вели дружбу и съ товарищами, но не съ наглыми, а съ цѣломудренными, не съ задорными, а съ миролюбивыми, съ которыми можно было не безъ пользы сойдтись; ибо мы знали, что легче заимствовать порокъ, нежели передать добродѣтель, такъ какъ скорѣе заразишься болѣзнію, нежели сообщишь другому свое здоровье. Что касается до уроковъ, то мы любили не столько пріятнѣйшіе, сколько совершеннѣйшіе: потому что и сіе способствуетъ молодымъ людямъ къ образованію себя въ добродѣтели, или въ порокѣ. Намъ извѣстны были двѣ дороги: одна — это первая и превосходнѣйшая, вела къ нашимъ священнымъ храмамъ и къ тамошнимъ учителямъ; другая, — это вторая и неравнаго достоинства съ первою, вела къ наставникамъ наукъ внѣшнихъ. Другія же дороги — на праздники, въ зрѣлища, въ народныя стеченія, на пиршества, предоставляли мы желающимъ. Ибо и вниманія достой/с. 76/нымъ не почитаю того, чтó не ведетъ къ добродѣтели, и не дѣлаетъ лучшимъ своего любителя. У другихъ бываютъ иныя прозванія, или отцевскія, или свои, по роду собственнаго званія и занятія; но у насъ одно великое дѣло и имя — быть и именоваться христіанами. И симъ хвалились мы больше, нежели Гигесъ (положимъ, что это не баснь) обращеніемъ перстня, посредствомъ котораго сталъ онъ царемъ Лидійскимъ, или Мидасъ золотомъ, отъ котораго онъ погибъ, какъ скоро получилъ исполненіе желанія, и сталъ (это другая Фригійская баснь) все обращать въ золото. Что же сказать мнѣ о стрѣлѣ иперборейца Авариса или объ Аргивскомъ пегасѣ, на которыхъ не льзя было такъ высоко подняться въ воздухъ, какъ высоко мы одинъ при посредствѣ другаго и другъ съ другомъ воспаряли къ Богу? Или выразиться короче? Хотя для другихъ (не безъ основанія думаютъ такъ люди благочестивые) душепагубны Аѳины; потому что изобилуютъ худымъ богатствомъ — идолами, которыхъ тамъ больше, нежели въ цѣлой Элладѣ, такъ что трудно не увлечься за другими, которые ихъ защищаютъ и хвалятъ: однакоже не было отъ нихъ ни какого вреда для насъ, сжавшихъ и заградившихъ сердце. Напротивъ того (если нужно сказать и то, что нѣсколько необыкновенно), живя въ Аѳинахъ, мы утверждались въ вѣрѣ; потому что узнали обманчивость и лживость идоловъ, и тамъ научились презирать демоновъ, гдѣ имъ удивляются. И ежели дѣйствительно есть, или въ одномъ народномъ вѣрованіи существуетъ, такая рѣка, которая сладка, когда течетъ и чрезъ море, и такое /с. 77/ животное, которое прыгаетъ и въ огнѣ все истребляющемъ; то мы походили на это въ кругу своихъ сверстниковъ. А всего прекраснѣе было то, что и окружающее насъ собратство не было неблагородно, какъ наставляемое и руководимое такимъ вождемъ, какъ восхищающееся тѣмъ же, чѣмъ восхищался Василій, хотя намъ слѣдовать за его пареніемъ и жизнію значило то же, что пѣшимъ поспѣвать за Лидійской колесницей.

Чрезъ сіе самое пріобрѣли мы извѣстность не только у своихъ наставниковъ и товарищей, но и въ цѣлой Элладѣ, особливо у знатнѣйшихъ мужей Эллады. Слухъ о насъ доходилъ и за предѣлы ея, какъ сдѣлалось это явно изъ разсказа о томъ многихъ. Ибо кто только зналъ Аѳины, тотъ слышалъ и говорилъ о нашихъ наставникахъ; а кто зналъ нашихъ наставниковъ, тотъ слышалъ и говорилъ о насъ. Для всѣхъ мы были и слыли небезъизвѣстною четою, и въ сравненіи съ нами ничего не значили ихъ Оресты и Пилады, ихъ Моліониды, прославленные Омиромъ, и которымъ извѣстность доставили общія несчастія и искусство править колесницей, дѣйствуя вмѣстѣ браздами и бичемъ. Но я непримѣтно увлекся въ похвалы самому себѣ, хотя никогда не принималъ похвалъ отъ другихъ. И ни мало не удивительно, если и въ этомъ отношеніи пріобрѣлъ я нѣчто отъ его дружества, если, какъ отъ живаго пользовался уроками добродѣтели, такъ отъ преставившагося пользуюсь случаемъ говорить въ похвалу свою.

Снова да обратится слово мое къ цѣли. Кто, еще до сѣдины, столько былъ сѣдъ разумомъ? Ибо въ /с. 78/ этомъ поставляетъ старость и Соломонъ (Притч. 4, 9.). Кто, не только изъ нашихъ современниковъ, но и изъ жившихъ задолго до насъ, столько былъ уважаемъ и старыми и юными? Кому, по причинѣ назидательной жизни, были менѣе нужны слова? и кто, при пазидательной жизни, обладалъ въ большей мѣрѣ словомъ? Какого рода наукъ не проходилъ онъ? Лучше же сказать: въ какомъ родѣ наукъ не успѣлъ съ избыткомъ, какъ-бы занимавшійся этой одной наукой? Такъ изучилъ онъ все, какъ другой не изучаетъ одного предмета; каждую науку изучилъ онъ до такого совершенства, какъ-бы не учился ничему другому. У него не отставали другъ отъ друга и прилежаніе и даровитость, въ которыхъ знанія и искусства почерпаютъ силу. Хотя при напряженіи своемъ всего меньше имѣлъ онъ нужды въ естественной быстротѣ, а при быстротѣ своей всего меньше нуждался въ напряженіи; однако же до такой степени совокуплялъ и приводилъ къ единству то и другое, что не извѣстно, напряженіемъ ли, или быстротою, наиболѣе онъ удивителенъ. Кто сравнится съ нимъ въ риторствѣ, дышащемъ силою огня, хотя нравами не походилъ онъ на риторовъ? Кто, подобно ему, приводитъ въ надлежащія правила грамматику или языкъ, сводитъ исторію, владѣетъ мѣрами стиха, даетъ законы стихотворству? Кто былъ такъ силенъ въ философіи — въ философіи дѣйствительно возвышенной и простирающейся въ горнее, то-есть въ дѣятельной и умозрительной; а равно и въ той ея части, которая занимается логическими доводами и противоположеніями, а также состязаніями, и назы/с. 79/вается діалектикою? Ибо легче было выйдти изъ лабиринта, нежели избѣжать сѣтей его слова, когда находилъ онъ сіе нужнымъ. Изъ астрономіи же, геометріи и науки объ отношеніи числъ изучивъ столько, чтобы искусные въ этомъ не могли приводить его въ замѣшательство, отринулъ онъ все излишнее, какъ безполезное для желающихъ жить благочестиво. И здѣсь можно подивиться какъ избранному болѣе, нежели отринутому, такъ и отринутому болѣе, нежели избранному. Врачебную науку — этотъ плодъ любомудрія и трудолюбія — содѣлали для него необходимою и собственные тѣлесные недуги и хожденіе за больными; начавъ съ послѣдняго, дошелъ онъ до навыка въ искусствѣ, и изучилъ въ немъ не только занимающееся видимымъ и долу лежащимъ, но и собственно относящееся къ наукѣ и любомудрію. Впрочемъ все сіе, сколько оно ни важно, значитъ ли что-нибудь въ сравненіи съ нравственнымъ обученіемъ Василія? Кто знаетъ его изъ собственнаго опыта, для того не важны тотъ Миносъ и Радамантъ, которыхъ Эллины удостоили златоцвѣтныхъ луговъ и елисейскихъ полей, имѣя въ представленіи нашъ рай, извѣстный имъ, какъ думаю, изъ Моисеевыхъ и нашихъ книгъ, хотя и разошлись съ нами нѣсколько въ наименованіи, изобразивъ то же самое другими словами.

Въ такой степени пріобрѣлъ онъ все сіе; это былъ корабль столько нагруженный ученостію, сколько сіе вмѣстительно для человѣческой природы; потому что далѣе Кадикса и пути пѣтъ. Но намъ должно уже было возвратиться домой, всту/с. 80/пить въ жизнь болѣе совершенную, приняться за исполненіе своихъ надеждъ и общихъ предначертаній. Насталъ день отъѣзда, и какъ обыкновенно при отъѣздахъ, начались прощальныя рѣчи, проводы, упрашиванія остаться, рыданія, объятія, слезы. А никому и ничто не бываетъ такъ прискорбно, какъ Аѳинскимъ совоспитанникамъ разставаться съ Аѳинами и другъ съ другомъ. Дѣйствительно происходило тогда зрѣлище жалостное и достойное описанія. Насъ окружала толпа друзей и сверстниковъ, были даже нѣкоторые изъ учителей; они увѣряли, что ни подъ какимъ видомъ не отпустятъ насъ, просили, убѣждали, удерживали силою. И какъ свойственно сѣтующимъ, чего не говорятъ они, чего не дѣлаютъ? Обвиню при этомъ нѣсколько самъ себя; обвиню (хотя это и смѣло) и сію божественную и неукоризненную душу. Ибо Василій, объяснивъ причины, по которымъ непремѣнно хочетъ возвратиться на родину, превозмогъ удерживавшихъ, и они, хотя принужденно, однако же согласились на его отъѣздъ. А я остался въ Аѳинахъ, потому что отчасти (надобно сказать правду) самъ былъ тронутъ просьбами, а отчасти онъ меня предалъ и далъ себя уговорить, чтобъ оставить меня, не желавшаго съ нимъ разстаться, и уступить влекущимъ, — дѣло до совершенія своего невѣроятное! Ибо сіе было то же, чтó разсѣчь на двое одно тѣло, и умертвить насъ обоихъ, или тоже, чтó разлучить тельцевъ, которые, будучи вмѣстѣ вскормлены и пріучены въ одному ярму, жалобно мычатъ другъ о другѣ и не терпятъ разлуки. Но моя утрата была не долговременна; я не выдержалъ /с. 81/ долѣе того, чтобы представлять изъ себя жалкое зрѣлище и всякому объяснять причину разлученія. Напротивъ того, не много времени пробылъ я еще въ Аѳинахъ, а любовь сдѣлала меня Омировымъ конемъ; расторгнувъ узы удерживающихъ, оставляю за собою равнины и несусь къ товарищу.

Когда же возвратились мы въ домы, уступивъ нѣчто міру и зрѣлищу, чтобы удовлетворить только желанію многихъ (потому что сами по себѣ не имѣли расположенія жить для зрѣлища и на показъ): тогда, какъ можно скорѣе, вступаемъ въ свои права, и изъ юношей дѣлаемся мужами, мужественно приступая къ любомудрію. И хотя еще не вмѣстѣ другъ съ другомъ, потому что до сего не допускала зависть, однако же неразлучны мы были взаимною любовію. Василія, какъ втораго своего строителя и покровителя, удерживаетъ Кесарійскій городъ, а потомъ занимаютъ нѣкоторыя путешествія, необходимыя по причинѣ разлуки со мною и согласныя съ предположенною имъ цѣлію — любомудріемъ. А меня отводили отъ Василія благоговѣніе къ родителямъ, попеченіе о сихъ старцахъ и постигшія бѣдствія. Можетъ-быть сіе было не хорошо и несправедливо; однако же я удаленъ былъ отъ Василія; и думаю, не отъ сего ли на меня пали всѣ неудобства и затрудненія въ жизни, не отъ сего ли мое стремленіе къ любомудрію не удачно и мало соотвѣтственно желанію и предположенію. Впрочемъ, да устроится жизнь моя, какъ угодно Богу, и о если бы по молитвамъ Василіевымъ она устроилась лучше!

Василія же Божіе многообразное человѣколюбіе и /с. 82/ смотрѣніе о нашемъ родѣ, извѣдавъ во многихъ встрѣтившихся между тѣмъ обстоятельствахъ и показавъ болѣе и болѣе свѣтлымъ, поставляетъ знаменитымъ и славнымъ свѣтильникомъ Церкви, сопричисливъ пока къ священнымъ престоламъ пресвитерства, и чрезъ одинъ градъ — Кесарію возжигаетъ его для цѣлой вселенной. И какимъ образомъ? Не спѣшно возводитъ его на степень, не вмѣстѣ и омываетъ и умудряетъ, чтó видимъ нынѣ на многихъ желающихъ предстоятельства, удостоиваетъ же чести по порядку и по закону духовнаго восхожденія. Ибо не хвалю безпорядка и неустройства, какіе у насъ; а есть сему примѣры и между предсѣдателями церковными (не осмѣлюсь обвинять всѣхъ, да сіе и не справедливо). Хвалю же законъ мореходцевъ, по которому управляющему теперь кораблемъ сперва дано было весло, а отъ весла возведенъ онъ на корму, и исполнивъ первыя порученія, послѣ многихъ плаваній по морю, послѣ долговременнаго наблюденія вѣтровъ, посаженъ у кормила. Тотъ же порядокъ и въ военномъ дѣлѣ: сперва воинъ, потомъ начальникъ отряда, наконецъ военачальникъ. И это самый лучшій и полезный для подначальныхъ порядокъ. И наше дѣло было бы гораздо достоуважаемѣе, если бы соблюдалось то же. А теперь есть опасность, чтобы самый святѣйшій чинъ не содѣлался у насъ наиболѣе осмѣиваемымъ; потому что предсѣдательство пріобрѣтается не добродѣтелію, но происками, и престолы занимаются не достойнѣйшими, но сильнѣйшими. Самуилъ видящій, яже на преди (Ис. 41, 26.), во пророкахъ, но также и Саулъ отверженный. Ровоамъ, Соломо/с. 83/новъ сынъ, царемъ; но также и Іеровоамъ, рабъ и отступникъ. Нѣтъ ни врача, ни живописца, который бы прежде не вникалъ въ свойства недуговъ, или не смѣшивалъ разныхъ красокъ, или не рисовалъ. А предсѣдатель въ Церкви удобно выискивается; не трудившись, не готовившись къ сану, едва посѣянъ, какъ уже и выросъ, подобно исполинамъ въ баснѣ. Въ одинъ день производимъ мы во святые, и велимъ быть мудрыми тѣмъ, которые ничему не учились, и кромѣ одного произволенія, ничего у себя не имѣютъ, восходя на степень. Низкое мѣсто любитъ и смиренно стоитъ, кто достоинъ высокой степени, много занимался Божіимъ словомъ, и многими законами подчинилъ плоть духу. А надменный предсѣдательствуетъ, поднимаетъ бровь противъ лучшихъ себя, безъ трепета восходитъ на престолъ, не ужасается, видя воздержнаго внизу. Напротивъ того, думаетъ, что, получивъ могущество, сталъ онъ и премудрѣе, — такъ мало знаетъ онъ себя, до того власть лишила его способности разсуждать!

Но не таковъ былъ многообъемлющій и великій Василій. Онъ служитъ образцемъ для многихъ, какъ всѣмъ прочимъ, такъ соблюденіемъ порядка и въ этомъ. Сей истолкователь священныхъ книгъ сперва читаетъ ихъ народу, и сію степень служенія алтарю не считаетъ для себя низкою; потомъ на сѣдалищи старецъ (в), потомъ въ санѣ епископовъ хвалитъ Господа (Пс. 106, 32.), не вос/с. 84/хитивъ, не силою присвоивъ власть, не гонясь за честію, но самъ преслѣдуемый честію, и не человѣческою воспользовавшись милостію, но отъ Бога, и Божію пріявъ благодать.

Но да помедлитъ слово о предсѣдательствѣ; предложимъ же нѣчто о низшей степени его служенія. Каково напримѣръ и сіе, едва не забытое мною и случившееся въ продолженіе описываемаго времени? У правившаго Церковію (г) прежде Василія произошло съ нимъ несогласіе; отъ чего и какъ, лучше о томъ умолчать; довольно сказать, что произошло. Хотя Епископъ былъ мужъ во всемъ прочемъ не недоблественный, даже чудный по благочестію, какъ показало тогдашнее гоненіе (д) и возстаніе противъ него; однако же въ-разсужденіи Василія подвергся онъ человѣческой немощи. Ибо безславное касается не только людей обыкновенныхъ, но и самыхъ превосходныхъ; и единому Богу свойственно быть совершенно непреткновеннымъ и не увлекаться страстьми. Итакъ противъ него (е) возстаютъ избраннѣйшіе и наиболѣе мудрые въ Церкви, если только премудрѣе многихъ тѣ, которые отлучили себя отъ міра и посвятили жизнь Богу, — я разумѣю нашихъ Назореевъ, особенно ревнующихъ о подобныхъ дѣлахъ. Для нихъ было тя/с. 85/гостно, что презирается ихъ могущество, оскорбленное и отринутое, и они отваживаются на самое опасное дѣло, замышляютъ отступить и отторгнуться отъ великаго и безмятежнаго тѣла Церкви, отсѣкши и немалую часть народа изъ низкаго и высокаго сословія. И сіе было весьма удобно сдѣлать по тремъ самымъ сильнымъ причинамъ. Василій былъ мужъ уважаемый, и едва ли кто другой изъ нашихъ любомудрцевъ пользовался такимъ уваженіемъ; если бы захотѣлъ, онъ имѣлъ столько силъ, что могъ бы придать смѣлости своимъ защитникамъ. А оскорбившій его находился въ подозрѣніи у города за смятеніе, происшедшее при возведеніи его на престолъ, такъ какъ и санъ предстоятеля полученъ имъ былъ не столько законно и согласно съ правилами, сколько насильственно. Явились также нѣкоторые изъ западныхъ архіереевъ, и они привлекали къ себѣ всѣхъ православныхъ въ Церкви. Чтó же предпріемлетъ сей доблественный ученикъ Миротворца? Не ему было противоборствовать и оскорбителямъ и ревнителямъ, не его было дѣло заводить прю и расторгать тѣло Церкви, которая была уже борима и находилась въ опасномъ положеніи отъ тогдашняго преобладанія еретиковъ. Употребивъ въ совѣщаніе о семъ меня, искренняго совѣтника, со мною же вмѣстѣ предается онъ бѣгству, удаляется отсюда въ Понтъ, и настоятельствуетъ въ тамошнихъ обителяхъ, учреждаетъ же въ нихъ нѣчто достойное памятованія, и лобызаетъ пустыню вмѣстѣ съ Иліею и Іоанномъ, великими хранителями любомудрія, находя сіе болѣе для себя полезнымъ, нежели въ настоящемъ дѣлѣ замыслить что /с. 86/ нибудь недостойное любомудрія, и, во время тишины пріучившись управлять помыслами, нарушить сіе среди бури.

Но хотя отшельничество его было столь любомудренно и чудно; однако же возвращеніе найдемъ еще болѣе превосходнымъ и чуднымъ. Оно произошло слѣдующимъ образомъ. Когда мы были въ Понтѣ; поднялась вдругъ градоносная туча, угрожающая пагубою; она сокрушала всѣ Церкви, надъ которыми разражалась, и на которыя простиралъ власть свою златолюбивѣйшій и христоненавистнѣйшій царь, одержимый сими двумя тяжкими недугами — ненасытимостію и богохульствомъ, — этотъ послѣ гонителя гонитель, и послѣ отступника хотя не отступникъ, однако же ни чѣмъ не лучшій для христіанъ, особливо же для тѣхъ изъ христіанъ, которые благочестивѣе и чище, — для поклонниковъ Троицы, — чтó одно и называю я благочестіемъ и спасительнымъ ученіемъ. Ибо мы не взвѣшиваемъ Божества, и единое неприступное Естество не дѣлаемъ чуждымъ для самого Себя, вводя въ Него инородныя особства; не врачуемъ зла зломъ, и безбожнаго Савелліева сокращенія не уничтожаемъ еще болѣе нечестивымъ раздѣленіемъ и сѣченіемъ, болѣзнуя которымъ, соименный неистовству Арій поколебалъ и растлилъ великую часть Церкви, и Отца не почтивъ, и обезчестивъ Тѣхъ, Которые отъ Отца, введеніемъ неравныхъ степеней Божества. Напротивъ того мы знаемъ единую славу Отца — равночестіе съ Нимъ Единороднаго, и единую славу Сына — равночестіе съ Нимъ Духа. Чествуя и признавая Трехъ по личнымъ свойствамъ и Еди/с. 87/наго по Божеству, мы разсуждаемъ, что унизить Единое изъ Трехъ значитъ испровергнуть все. Но этотъ царь, ни мало не помышляя о томъ, будучи не въ состояніи простирать взоръ горѣ, а напротивъ того низводимый ниже и ниже своими совѣтниками, осмѣлился унизить съ собою и Божеское естество. Онъ дѣлается лукавою тварію, низводя господство до рабства, и поставивъ на ряду съ тварію Естество несозданное и превысшее времени. Такъ онъ мудрствуетъ, и съ такимъ нечестіемъ вооружается на насъ! Ибо не иначе должно представлять себѣ это, какъ варварскимъ нашествіемъ, въ которомъ истребляются не стѣны, не города и домы, или что-либо маловажное, человѣческими руками созидаемое и скоро возстановляемое, но расхищаются самыя души. Вторгается съ царемъ и достойное его воинство, злонамѣренные вожди Церквей, немилосердые четверовластники обладаемой имъ вселенной. Одну часть Церквей они имѣли уже въ своей власти, на другую дѣлали свои набѣги, а третью надѣялись пріобрѣсть полномочіемъ и рукою царя, которая или была уже занесена, или по крайней мѣрѣ угрожала. Они пришли испровергнуть и нашу Церковь, всего болѣе полагаясь на низость души въ тѣхъ, о которыхъ предъ симъ сказано, а также на неопытность тогдашняго нашего предстоятеля и на недуги наши. Предстояла великая борьба; въ большей части изъ насъ оказывалась мужественная ревность; по полкъ нашъ былъ слабъ, не имѣлъ защитника и искуснаго споборника, сильнаго словомъ и духомъ. Чтó жъ сія мужественная, исполненная высокихъ помысловъ и /с. 88/ подлинно христолюбивая душа? Не много нужно было убѣжденій Василію, чтобы онъ явился и сталъ поборникомъ. Напротивъ того, едва увидѣлъ умоляющимъ меня (обоимъ намъ предстоялъ общій подвигъ, какъ защитникамъ праваго ученія), какъ былъ побѣжденъ моленіемъ. Прекрасно и весьма любомудренно разсудилъ онъ самъ въ себѣ по духовному разумѣнію, что, если уже и впасть иногда въ малодушіе, то для сего есть другое время, именно время безопасности, а при нуждѣ — время великодушію; посему тотчасъ отправляется со мною изъ Понта, ревнуетъ объ истинѣ, которая была въ опасности, дѣлается добровольнымъ споборникомъ, и самъ себя предаетъ на служеніе матери-Церкви.

Но можетъ-быть изъявилъ онъ столько усердія, а подвизался не соотвѣтственно ревности? Или хотя и мужественно подвизается, но не благоразумно? Или хотя и разсудительно, но не подвергаясь опасностямъ? Или и все сіе было въ немъ совершенно и выше описанія; однакоже оставались и нѣкоторые слѣды малодушія? — Нимало. Напротивъ того все вдругъ: примиряется, подаетъ совѣты, приводитъ въ порядокъ воинство, уничтожаетъ встрѣчающіяся препятствія, преткновенія и все то, на что положившись противники, воздвигли на насъ брань. Одно пріемлетъ, другое удерживаетъ, а иное отражаетъ. Для однихъ онъ — твердая стѣна и оплотъ, для другихъ млатъ, сотрыющій камень (Іерем. 23, 29.), и огнь въ терніи (Пс. 117, 12.), какъ говоритъ Божественное Писаніе, удобно истребляющій подобныхъ сухимъ вѣтвямъ и оскорбителей /с. 89/ Божества. А если съ Павломъ подвизался и Варнава, который о семъ говоритъ и пишетъ; то и за сіе благодареніе Павлу, который его избралъ и содѣлалъ сотрудникомъ въ подвигѣ! Такимъ образомъ противники остались безъ успѣха, и злые въ первый разъ тогда зло посрамлены и побѣждены; они узнали, что презирающимъ другихъ не безбѣдно презирать и Каппадокіянъ, которымъ всего свойственнѣе неколебимость въ вѣрѣ, вѣрность и преданность Троицѣ; ибо отъ Нея имѣютъ они единеніе и крѣпость, тѣмъ самымъ, что защищаютъ, сами будучи защищаемы, даже еще гораздо больше и крѣпче.

Вторымъ дѣломъ и попеченіемъ для Василія было — оказывать услуги Предстоятелю, уничтожить подозрѣніе, увѣрить всѣхъ людей, что огорченіе произошло по искушенію лукаваго, что это было нападеніе завидующаго единодушію въ добрѣ, а самъ онъ зналъ законы благопокорности и духовнаго порядка. Посему приходилъ, умудрялъ, повиновался, давалъ совѣты; былъ у Предстоятеля всѣмъ — добрымъ совѣтникомъ, правдивымъ предстателемъ, истолкователемъ Божія слова, наставникомъ въ дѣлахъ, жезломъ старости, опорою Вѣры, самымъ вѣрнымъ въ дѣлахъ внутреннихъ, самымъ дѣятельнымъ въ дѣлахъ внѣшнихъ. Однимъ словомъ, онъ признанъ столько же благорасположеннымъ, сколько прежде почитаемъ былъ недоброжелательнымъ. Съ сего времени и церковное правленіе перешло къ Василію, хотя по каѳедрѣ занималъ онъ второе мѣсто, ибо за оказываемую имъ благорасположенность получилъ въ замѣнъ власть. И было какое-то чудное согласіе /с. 90/ и сочетаніе власти; одинъ управлялъ народомъ, а другой — управляющимъ. Василій уподоблялся укротителю львовъ, своимъ искусствомъ смиряя властвующаго, который имѣлъ нужду въ руководствѣ и поддержкѣ; потому что недавно возведенный на каѳедру, показывалъ еще въ себѣ нѣкоторые слѣды мірскихъ привычекъ и не утвердился въ духовномъ, а между тѣмъ вокругъ было сильное волненіе, и Церковь окружали враги. Посему сотрудничество было ему пріятно, и въ Василіево правленіе почиталъ онъ правителемъ себя.

Много и другихъ доказательствъ Василіевой заботливости и попечительности о Церкви; таковы: смѣлость Василія предъ начальниками, какъ вообще предъ всѣми, такъ и предъ самыми сильными въ городѣ; его рѣшенія распрей, не безъ довѣрія принимаемыя, а, по произнесеніи его устами, чрезъ употребленіе обратившіяся въ законъ; его предстательства за нуждающихся, большею частію въ дѣлахъ духовныхъ, а иногда и въ плотскихъ (потому что и это, покоряя людей добрымъ расположеніемъ, пользуетъ не рѣдко душѣ); препитаніе нищихъ, страннопріимство, попеченіе о дѣвахъ, писанные и неписанные уставы для монашествующихъ, чиноположенія молитвъ, благоукрашенія алтаря, и иное, чѣмъ только Божій воистину человѣкъ и дѣйствующій по Богу можетъ пользовать народъ. Но еще выше и славнѣе одно слѣдующее его дѣло.

Былъ голодъ, и самый жестокій изъ памятныхъ дотолѣ. Городъ изнемогалъ; ни откуда не было ни помощи, ни средствъ къ облегченію зла. Приморскія страны безъ труда переносятъ подобные не/с. 91/достатки; потому что инымъ сами снабжаютъ, а другое получаютъ съ моря. У насъ же, жителей твердой земли, и избытки безполезны, и недостатки невознаградимы; потому что некуда сбыть того, чтó у насъ есть, и не откуда привезти, чего нѣтъ. Всего же несноснѣе въ подобныхъ обстоятельствахъ безчувственность и ненасытность имѣющихъ у себя избытки. Они пользуются временемъ, извлекаютъ прибытокъ изъ скудости, собираютъ жатву съ бѣдствій, не внимаютъ тому, что милуяй нища взаимъ даетъ Господу (Притч. 19, 7.), что продаяй пшеницу скупо, отъ народа проклятъ (Притч. 11, 26.), не слышатъ ни обѣщаній человѣколюбивымъ, ни угрозъ безчеловѣчнымъ; напротивъ того, они ненасытимы сверхъ мѣры, и худо разсуждаютъ, заключая для бѣдныхъ утробу свою, а для себя Божіе милосердіе, тогда какъ сами они имѣютъ болѣе нужды въ послѣднемъ, нежели другіе — въ ихъ милосердіи. Такъ поступаютъ скупающіе и продающіе пшеницу, не стыдясь родства, не благодаря Бога, отъ Котораго имѣютъ избытки, когда другіе терпятъ нужду. Но Василію надлежало не дождить хлѣбъ съ неба посредствомъ молитвы и питать народъ бѣгствующій въ пустынѣ, не источать неоскудѣвающую пищу изъ сосудовъ, наполняемыхъ (чтó и чудно) чрезъ самое истощаніе, чтобы въ воздаяніе за страннолюбіе препитать питающую, не насыщать тысячи пятью хлѣбами, въ которыхъ вторымъ чудомъ — ихъ остатки, достаточные для многихъ трапезъ. Все сіе было прилично Моисею, Иліи и моему Богу, отъ Котораго и первымъ дарована таковая сила; а можетъ-быть и нужно сіе было /с. 92/ только въ тѣ времена и при тогдашнихъ обстоятельствахъ; потому что знаменія не для вѣрующихъ, но для невѣрныхъ. Но чтó подобно симъ чудесамъ и ведетъ къ тому же, то замыслилъ и привелъ Василій въ исполненіе съ тою же вѣрою. Ибо, отверзши хранилища имущихъ словомъ и увѣщаніемъ, совершаетъ сказанное въ Писаніи, раздробляетъ алчущимъ пищу (Пс. 57, 8.), насыщаетъ нищія хлѣбомъ (Пс. 131, 15.), препитываетъ я въ гладѣ (Пс. 32, 19.), и души алчущія исполняетъ благъ (Пс. 106, 9.). И какимъ притомъ образомъ? Ибо и это не мало увеличиваетъ его заслугу. Онъ собираетъ въ одно мѣсто уязвленныхъ гладомъ, а иныхъ даже едва дышащихъ, мужей и женъ, младенцевъ, старцевъ, весь жалкій возрастъ, испрашиваетъ всякаго рода снѣди, какими только можетъ быть утоленъ голодъ, выставляетъ котлы полные овощей и соленыхъ припасовъ, какими питаются у насъ бѣдные; потомъ, подражая служенію самого Христа, Который, препоясавшись лентіемъ, не погнушался умыть ноги ученикамъ, при содѣйствіи своихъ рабовъ или служителей удовлетворяетъ тѣлеснымъ потребностямъ нуждающихся, удовлетворяетъ и потребностямъ душевнымъ, къ напитанію присоединивъ честь, и облегчивъ ихъ участь тѣмъ и другимъ.

Таковъ былъ новый нашъ хлѣбодаятель и вторый Іосифъ! Но можемъ сказать о немъ еще нѣчто и большее. Ибо Іосифъ извлекаетъ прибытокъ изъ глада, своимъ человѣколюбіемъ покупаетъ Египетъ, во время обилія запасшись на время голода, и будучи сему наученъ сновидѣніями другихъ. А Василій /с. 93/ былъ милостивъ даромъ, безъ выгодъ для себя помогалъ въ раздаяніи хлѣба, имѣлъ въ виду одно, чтобы человѣколюбіемъ пріобрѣсть человѣколюбіе и чрезъ здѣшнее житомѣріе (Лук. 12, 42.) сподобиться тамошнихъ благъ. Къ сему присовокуплялъ онъ и пищу словесную — совершенное благодѣяніе и даяніе истинно высокое и небесное; потому что слово есть хлѣбъ ангельскій; имъ питаются и напоеваются души, алчущія Бога, ищущія не скорогибнущей и преходящей, но вѣчно-пребывающей пищи. И таковой пищи самымъ богатымъ раздаятелемъ былъ сей, во всемъ прочемъ, сколько знаемъ, весьма скудный и убогій, врачевавшій не гладъ хлѣба, ни жажду воды, но желаніе слова истинно животворнаго и питательнаго (Амос. 8, 11.), которое хорошо имъ питаемаго ведетъ къ преспѣянію духовнаго возраста.

За сіи и подобныя дѣла (ибо нужно ли останавливаться на подробномъ описаніи оныхъ?), когда соименный (ж) благочестію уже преставился и спокойно испустилъ духъ на рукахъ Василія, возводится онъ на высокій престолъ епископскій, правда, не безъ затрудненій, не безъ зависти и противоборства со стороны какъ предсѣдательствующихъ въ отечествѣ, такъ и присоединившихся къ нимъ самыхъ порочныхъ гражданъ. Впрочемъ надлежало препобѣдить Духу Святому, и Онъ подлинно по превосходству побѣждаетъ. Ибо изъ сопредѣльныхъ странъ воздвигаетъ для помазанія извѣстныхъ благочестіемъ мужей и ревнителей, а въ числѣ ихъ и /с. 94/ новаго Авраама, нашего патріарха, моего отца, съ которымъ происходитъ даже нѣчто чудное (з). Не только по причинѣ многихъ лѣтъ оскудѣвъ силами, но и удрученный болѣзнію, находясь при послѣднемъ дыханіи, онъ отваживается на путешествіе, чтобы своимъ голосомъ помочь избранію, и возложивъ упованіе на Духа, (скажу кратко) возложенъ былъ мертвымъ на носила, какъ во гробъ, возвращается же юнымъ, сильнымъ, зрящимъ горѣ, будучи укрѣпленъ рукою, помазаніемъ (а не много сказать) и главою помазаннаго. И къ древнимъ сказаніямъ да будетъ присовокуплено и сіе, что трудъ даруетъ здравіе, что ревность воскрешаетъ мертвыхъ, что скачетъ старость помазанная Духомъ.

Такъ удостоенный предсѣдательства, какъ и свойственно мужамъ, которые содѣлались ему подобными, сподобились таковой же благодати и пріобрѣли столько къ себѣ уваженія, Василій ни чѣмъ послѣдующимъ не посрамилъ ни своего любомудрія, ни надежды ввѣрившихъ ему служеніе. Но въ такой же мѣрѣ оказывался непрестанно превосходящимъ самого себя, въ какой дотолѣ превосходилъ другихъ, разсуждая о семъ превосходно и весьма любомудренно. Ибо быть только не худымъ, или сколько ни есть и какъ ни есть добрымъ, почиталъ онъ добродѣтелію частнаго человѣка. А въ начальникѣ и предстоятелѣ, особливо же въ имѣющемъ подобное (и) начальство, и то уже порокъ, если не /с. 95/ многимъ превосходитъ онъ простолюдиновъ, если не оказывается непрестанно лучшимъ и лучшимъ, если не соразмѣряетъ добродѣтели съ саномъ и высокостію престола. Ибо и тотъ, кто стоитъ высоко, едва успѣваетъ въ половину; и тотъ, кто преизобилуетъ добродѣтелію, едва привлекаетъ многихъ къ посредственности. Лучше же сказать (полюбомудрствую о семъ нѣсколько выше), чтó усматриваю (а думаю, усмотритъ со мною и всякій мудрый) въ моемъ Спасителѣ, когда Онъ былъ съ нами, вообразивъ въ Себѣ и то, чтó выше насъ, и наше естество, то же, какъ разсуждаю, было и здѣсь. И Христосъ, по сказанному, преспѣваше какъ возрастомъ такъ премудростію и благодатію (Лук. 2, 52.), не въ томъ смыслѣ, что получалъ въ этомъ приращеніе (чтó могло стать совершеннѣе въ Томъ, Кто совершенъ отъ начала?), но въ томъ разумѣ, что сіе открывалось и обнаруживалось въ Немъ постепенно. И добродѣтель Василіева получила тогда, какъ думаю, не приращеніе, но большій кругъ дѣйствія, и при власти нашла она больше предметовъ, гдѣ показать себя.

Во-первыхъ, дѣлаетъ онъ для всѣхъ явнымъ, что данное ему было не дѣломъ человѣческой милости, но даромъ Божіей благодати. Но тоже покажутъ и поступки его со мною. Ибо въ чемъ я соблюдалъ любомудріе при семъ обстоятельствѣ, въ томъ и онъ держался того же любомудрія. Когда всѣ другіе думали, что я поспѣшу къ новому Епископу обрадуюсь (чтó, можетъ-быть, и случилось бы съ другимъ), и лучше съ нимъ раздѣлю начальство, нежели соглашусь имѣть такую же власть, и когда /с. 96/ обо всемъ этомъ заключали по нашему дружеству; тогда, избѣгая высокомѣрія, котораго и во всемъ избѣгаю не меньше всякаго другаго, а вмѣстѣ избѣгая и повода къ зависти, особливо пока обстоятельства не пришли еще въ устройство, но находились въ замѣшательствѣ, остался я дома, съ насиліемъ обуздавъ желаніе видѣться съ Василіемъ. А онъ жалуется на сіе, правда, однакоже извиняетъ. И послѣ сего, когда пришелъ я къ нему, но, по той же опять причинѣ, не принялъ ни чести вступить на каѳедру, ни предпочтенія между пресвитерами, онъ не только не сталъ охуждать сего, но еще (чтó и благоразумно сдѣлалъ) похвалилъ, и лучше согласился понести обвиненіе въ гордости отъ тѣхъ, которые не понимали такой предусмотрительности, нежели поступить въ чемъ-нибудь вопреки разуму и его внушеніямъ. И чѣмъ другимъ доказалъ бы онъ лучше, что душа его выше всякаго человѣкоугодничества и ласкательства, что у него въ виду одно — законъ добра, какъ не такимъ образомъ мыслей въ-разсужденіи меня, котораго считалъ въ числѣ первыхъ и короткихъ друзей своихъ?

Потомъ умягчаетъ и врачуетъ онъ высокомудреннымъ и цѣльбоноснымъ словомъ своимъ тѣхъ, которые возставали противъ него. И достигаетъ сего не угодливостію, и не поступками неблагородными, но дѣйствуя весьма отважно и прилично сану, какъ человѣкъ, который не смотритъ на одно настоящее, но промышляетъ о будущей благопокорности. Примѣчая, что отъ мягкости нрава происходитъ уступчивость и робость, а отъ суровости — строптивость и своенравіе, онъ помогаетъ одному другимъ, и /с. 97/ упорство растворяетъ кротостію, а уступчивость — твердостію. Рѣдко нужно было прибѣгать ему къ слову, чаще дѣло оказывалось дѣйствительнѣйшимъ къ уврачеванію. Не хитростію порабощалъ онъ, но привлекалъ къ себѣ благорасположеніемъ. Не власть употреблялъ онъ напередъ, но пощадою покорялъ власти, и что всего важнѣе, покорялъ тѣмъ, что всѣ уступали его разуму, признавали добродѣтель его для себя недосягаемою, и въ одномъ видѣли свое спасеніе — быть съ нимъ и подъ его начальствомъ, а также одно находили опаснымъ — быть противъ него, и отступленіе отъ него почитали отчужденіемъ отъ Бога. Такъ добровольно уступали и покорялись, какъ-бы ударами грома подклоняемые подъ власть; каждый приносилъ свое извиненіе, и сколько прежде оказывалъ вражды, столько теперь благорасположенія и преуспѣянія въ добродѣтели, въ которой одной и находилъ для себя самое сильное оправданіе. И только развѣ неизлечимо поврежденный былъ пренебреженъ и отринутъ, чтобы самъ въ себѣ сокрушился и потребился, какъ ржа пропадаетъ вмѣстѣ съ желѣзомъ.

Когда же домашнія дѣла устроились по его мысли и какъ не чаяли невѣрные, которые не знали его; тогда замышляетъ въ умѣ нѣчто большее и возвышеннѣйшее. Другіе смотрятъ только у себя подъ ногами, расчитываютъ, какъ бы свое только было въ безопасности (если это истинная безопасность), далѣе же не простираются, и не могутъ выдумать или привести въ исполненіе ничего великаго и смѣлаго; но онъ, хотя во всемъ другомъ соблюдалъ умѣренность, въ этомъ же не знаетъ умѣ/с. 98/ренности; напротивъ того, высоко подъявъ главу, и озирая окрестъ душевнымъ окомъ, объемлетъ всю вселенную, куда только пронеслось спасительное слово. Примѣчая же, что великое наслѣдіе Бога, стяжанное Его ученіями, законами и страданіями, языкъ святъ, царское священіе (1 Петр. 2, 9.), приведено въ худое положеніе, увлечено въ тысячи мнѣній и заблужденій, и виноградъ, перенесенный и пересажденный изъ Египта — сего безбожнаго и темнаго невѣдѣнія, достигшій красоты и необъятнаго величія, такъ что покрылъ всю землю, распростерся выше горъ и кедровъ, — сей самый виноградъ поврежденъ лукавымъ и дикимъ вепремъ — діаволомъ (Пс. 79, 9-14.), — примѣчая это, Василій не признаетъ достаточнымъ въ безмолвіи оплакивать бѣдствіе и къ Богу только воздѣвать руки, у Него искать прекращенія обдержащихъ золъ, а самому между тѣмъ почивать; напротивъ того онъ вмѣняетъ себѣ въ обязанность и отъ себя привнесть нѣчто и оказать какую-нибудь помощь. Ибо чтó горестнѣе сего бѣдствія? И о чемъ болѣе должно заботиться взирающему горѣ? Когда одинъ дѣлаетъ хорошо или худо; сіе ничего не предвѣщаетъ для цѣлаго общества. Когда цѣлое въ хорошемъ или худомъ, положеніи; тогда по необходимости и каждый членъ общества приходитъ въ подобное же состояніе. Сіе-то представлялъ и имѣлъ въ виду и сей попечитель и предстатель общаго блага. И поелику, какъ думаетъ Соломонъ за-едино съ самою истиною, моль костемъ сердце чувственно (Притч. 14, 30.), и беззаботный бываетъ благодушенъ, а сострадательный — скорбенъ, неотступный помыслъ /с. 99/ сушитъ его сердце: то Василій приходилъ въ содроганіе, скорбѣлъ, уязвлялся, былъ въ положеніи то Іоны, то Давида, отрицашеся души (Іон. 4, 8.), не давалъ ни сна очамъ, ни дреманія вѣждамъ (Пс. 131, 4.), заботами изнурялъ останокъ плотей, пока не находилъ уврачеванія злу. Онъ взыскуетъ Божеской или и человѣческой помощи, только бы остановить общій пожаръ и разсѣять облежащую насъ тму.

И такъ изобрѣтаетъ слѣдующее одно весьма спасительное средство. Сколько могъ, углубившись въ себя самого и затворившись съ Духомъ, напрягаетъ всѣ силы человѣческаго разума, перечитываетъ всѣ глубины Писанія, и ученіе благочестія предаетъ письмени. Дѣлаетъ возраженія еретикамъ, борется и препирается съ ними, отражаетъ ихъ чрезмѣрную наглость, и тѣхъ, которые были подъ руками, низлагаетъ вблизи разящимъ оружіемъ устъ, а тѣхъ, которые находились въ дали, поражаетъ стрѣлами писменъ, не менѣе достойныхъ уваженія, какъ и начертанія на скрижаляхъ; потому что изображаютъ законы не одному іудейскому, малочисленному народу, не о пищѣ и питіи, не о жертвахъ установленныхъ на-время, не о плотскихъ очищеніяхъ, но всѣмъ родамъ, всѣмъ частямъ вселенной, о словѣ истины, которымъ пріобрѣтается спасеніе.

Но было у него и другое средство. Поелику, какъ дѣло безъ слова, такъ и слово безъ исполненія, равно не совершенны; то онъ присовокупляетъ къ слову и содѣйствіе самыхъ дѣлъ. Къ однимъ идетъ самъ, къ другимъ посылаетъ, иныхъ зоветъ къ себѣ, даетъ совѣты, обличаетъ, запрещаетъ (2 /с. 100/ Тим. 4, 2.), угрожаетъ, укоряетъ, защищаетъ народы, города, людей частныхъ, придумываетъ всѣ роды спасенія, всѣмъ врачуетъ. Сей Веселеилъ, архитектонъ Божіей скиніи (Исх. 31, 1. 2.), употребляетъ въ дѣло всякое вещество и искусство, все соплетаетъ вмѣстѣ, чтобы составилось преизящество и стройность единой Красоты. Нужно ли уже говорить о другомъ чемъ?

Между тѣмъ опять пришелъ къ намъ христоборный царь и утѣснитель Вѣры, и чѣмъ съ сильнѣйшимъ противникомъ долженъ онъ былъ имѣть дѣло, тѣмъ съ вящшимъ пришелъ нечестіемъ и съ ополченіемъ воспламененнымъ болѣе прежняго, подражая тому нечистому и лукавому духу, который, оставивъ человѣка и скитавшись, возвращается къ нему, чтобы, какъ сказано въ Евангеліи (Лук. 11, 24-26.), вселиться съ большимъ числомъ духовъ. Его-то ученикомъ дѣлается царь, чтобы вмѣстѣ и загладить первое свое пораженіе, и присовокупить что-нибудь къ прежнимъ ухищреніямъ. Тяжело и жалко было видѣть, что повелитель многихъ народовъ, покорившій всѣхъ окрестъ себя державѣ нечестія, ниспровергнувшій всѣ преграды, оказался побѣжденнымъ отъ единаго мужа и отъ единаго города, сдѣлался посмѣшищемъ, какъ самъ примѣчалъ, не только для руководствующихъ имъ поборниковъ безбожія, но и для всѣхъ людей. Разсказываютъ о царѣ Персидскомъ (і), что, когда шелъ онъ съ войскомъ въ Эл/с. 101/ладу, ведя всякаго рода людей, кипя гнѣвомъ и надмѣваясь гордостію, тогда не симъ однимъ превозносился, и не только не полагалъ мѣры угрозамъ, но чтобы сильнѣе поразить умы Эллиновъ, заставлялъ себя бояться превращеніемъ самыхъ стихій. Носилась молва о какой-то небывалой сушѣ и о какомъ-то небываломъ морѣ сего новаго творца, о воинствѣ плывущемъ по сушѣ и шествующемъ по морю, о похищенныхъ островахъ, о морѣ наказанномъ бичами, и о многомъ другомъ, чтó, ясно свидѣтельствуя о разстройствѣ умовъ въ воинствѣ и въ военачальникѣ, поражало, однако же, ужасомъ слабодушныхъ, хотя и возбуждало смѣхъ въ людяхъ болѣе мужественныхъ и твердыхъ разсудкомъ. Ни въ чемъ подобномъ не имѣлъ нужды ополчающійся противъ насъ; но, по слухамъ, онъ дѣлалъ и говорилъ, чтó и того было еще хуже и пагубнѣе. Положилъ на небеси уста своя, хулу глаголя въ высоту, и языкъ его прейде по земли (Пс. 72, 9.). — Такъ прекрасно божественный Давидъ, еще прежде насъ, выставилъ на позоръ сего, преклонившаго небо къ землѣ, и къ творимъ причислившаго премірное Естество, Котораго тварь и вмѣстить не можетъ, хотя Оно и пребывало нѣсколько съ нами, по закону человѣколюбія, чтобы привлечь къ Себѣ насъ, почетъ та ти что и быть первые опыты отважности сего царя, но еще блистательнѣе послѣдніе съ нами подвиги. Какіе же разумѣю первые опыты? Изгнанія, бѣгства, описанія имуществъ, явные и скрытные навѣты, убѣжденія, когда доставало на сіе времени, принужденія за недостаточностію убѣжденій; изгнаніе изъ церквей /с. 102/ исповѣдниковъ праваго и нашего ученія, а введеніе въ Церковь держащихся царевой пагубы, тѣхъ, которые требовали рукописаній нечестія, и составляли писанія еще болѣе ужасныя; сожженіе пресвитеровъ на морѣ; злочестивые военачальники, которые не Персовъ одолѣваютъ, не Скиѳовъ покоряютъ, не варварскій какой-нибудь народъ преслѣдуютъ, но ополчаются на Церкви, издѣваются надъ алтарями, безкровныя жертвы обагряютъ кровьми людей и жертвъ, оскорбляютъ стыдливость дѣвъ. И для чего все это? Для того, чтобы изгнанъ былъ патріархъ Іаковъ, а на мѣсто его введенъ Исавъ, возненавидѣнный (Мал. 1, 2.) до рожденія. Таковы сказанія о первыхъ опытахъ его отважности; они и донынѣ, какъ скоро приходятъ на память или пересказываются, извлекаютъ слезы у многихъ.

Но когда царь, обойдя прочія страны, устремился, съ намѣреніемъ поработить, на сію незыблемую и неуязвимую матерь Церквей, на сію единственно еще остававшуюся животворную искру истины: тогда въ первый разъ почувствовалъ безуспѣшность своего замысла; ибо онъ былъ отраженъ, какъ стрѣла ударившаяся въ твердыню, и отскочилъ, какъ порванная вервь. Такого встрѣтилъ онъ предстоятеля Церкви! И къ такому приразившись утесу, сокрушился! Отъ испытавшихъ тогдашнія бѣдствія можно и о другомъ чемъ-нибудь слышать разсказы и повѣствованія (а нѣтъ никого, кто бы не повѣствовалъ о семъ); но всякой удивляется, кто только знаетъ тогдашнія боренія, нападенія, обѣщанія, угрозы, знаетъ, что къ Василію, съ намѣ/с. 103/реніемъ уговорить его, присылаемы были то проходящіе должность судей, то люди военнаго званія, то женскіе приставники — эти мужи между женами, и жены между мужами, мужественные только въ одномъ — въ нечестіи, естественно неспособные предаваться распутству, но блудодѣйствующіе языкомъ, которымъ только и могутъ, наконецъ этотъ архимагиръ (к), Навузарданъ, грозившій Василію орудіемъ своего ремесла, и отшедшій во огнь, и здѣсь для него привычный.

Но я, какъ можно сокращеннѣе, передамъ слову, чтó кажется мнѣ наиболѣе удивительнымъ, и о чемъ не могу умолчать, хотя бы и желалъ. Кто не знаетъ тогдашняго начальника (л) области, который какъ собственную свою дерзость особенно устремлялъ противъ насъ (потому что и крещеніемъ былъ совершенъ или погубленъ у нихъ) (м), такъ сверхъ нужды услуживалъ Повелителю, и своею во всемъ угодливостію на долгое время удержалъ и соблюлъ за собою власть? Къ сему-то правителю, который скрежеталъ зубами на Церковь, принималъ на себя львиный образъ, рыкалъ, какъ левъ, и для многихъ былъ неприступенъ, вводится, или лучше сказать, самъ входитъ и доблественный Василій, какъ призванный на празднество, а не на судъ. Какъ пере/с. 104/сказать мнѣ достойнымъ образомъ или дерзость правителя, или благоразумное сопротивленіе ему Василія? Для чего тебѣ, сказалъ первый (назвавъ Василія по имени; ибо не удостоилъ наименовать Епископомъ), хочется съ дерзостію противиться такому могуществу, и одному изъ всѣхъ оставаться упорнымъ? Доблественный мужъ возразилъ: въ чемъ и какое мое высокоуміе? не могу понять сего. — Въ томъ, говоритъ первый, что не держишься одной Вѣры съ царемъ, когда всѣ другіе склонились и уступили. — Не сего требуетъ царь мой, отвѣчаетъ Василій: не могу поклониться твари, будучи самъ Божія тварь и имѣя повелѣніе быть богомъ. — Но что же мы, по твоему мнѣнію? спросилъ правитель. Или ничего не значимъ мы, повелѣвающіе это? Почему не важно для тебя присоединиться къ намъ, и быть съ нами въ общеніи? — Вы правители, отвѣчалъ Василій, — и не отрицаю, что правители знаменитые, — однако же не выше Бога. И для меня важно быть въ общеніи съ вами (почему и не такъ? и вы Божія тварь); впрочемъ не важнѣе, чѣмъ быть въ общеніи со всякимъ другимъ изъ подчиненныхъ вамъ; потому что христіанство опредѣляется не достоинствомъ лицъ, а вѣрою. — Тогда правитель пришелъ въ волненіе, сильнѣе воскипѣлъ гнѣвомъ, всталъ съ своего мѣста, и началъ говорить съ Василіемъ суровѣе прежняго. Чтó же, сказалъ онъ, развѣ не боишься ты власти? — Нѣтъ, — что ни будетъ, и чего ни потерплю. — Даже хотя бы потерпѣлъ ты и одно изъ многаго, чтó состоитъ въ моей волѣ? — Чтó же такое? объясни мнѣ это. — Отнятіе имущества, изгнаніе, истязаніе, смерть. — /с. 105/ Ежели можешь, угрожай инымъ; а это ни мало насъ не трогаетъ. — Какъ же это, и почему? спросилъ правитель. — Потому, отвѣчаетъ Василій, что не подлежитъ описанію имуществъ, кто ничего у себя не имѣетъ, развѣ потребуешь отъ меня и этого волосянаго рубища и немногихъ книгъ, въ которыхъ состоятъ всѣ мои пожитки. Изгнанія не знаю; потому что не связанъ никакимъ мѣстомъ; и то, на которомъ живу теперь, не мое, и всякое, куда меня ни кинутъ, будетъ мое. Лучше же сказать, вездѣ Божіе мѣсто, гдѣ ни буду я пресельникомъ и пришлецемъ (Пс. 38, 13.). А истязанія чтó возмутъ, когда нѣтъ у меня и тѣла, развѣ разумѣешь первый ударъ, въ которомъ одномъ ты и властенъ? Смерть же для меня благодѣтельна: она скорѣе препошлетъ къ Богу, для Котораго живу и тружусь, для Котораго большею частію себя самого я уже умеръ, и къ Которому давно поспѣшаю. — Правитель, изумленный сими словами, сказалъ: такъ и съ такою свободою никто доселѣ не говаривалъ передо мною, — и при этомъ присовокупилъ свое имя. — Можетъ-быть, отвѣчалъ Василій, ты не встрѣчался съ Епископомъ: иначе, безъ сомнѣнія, имѣя дѣло о подобномъ предметѣ, услышалъ бы ты такія же слова. Ибо во всемъ иномъ, о правитель, мы скромны и смирнѣе всякаго, — это повелѣваетъ намъ заповѣдь, и не только предъ такимъ могуществомъ, но даже предъ кѣмъ бы то ни было, не поднимаемъ брови: а когда дѣло о Богѣ, и противъ Него дерзаютъ возставать, тогда, презирая все, мы имѣемъ въ виду одного Бога. Огонь же, мечъ, дикіе звѣри и терзающіе плоть когти скорѣе будутъ для насъ на/с. 106/слажденіемъ, нежели произведутъ ужасъ. Сверхъ этого оскорбляй, грози, дѣлай все, чтó тебѣ угодно, пользуйся своею властію. Пусть слышитъ о семъ и царь, что ты не покоришь себѣ насъ и не заставишь приложиться къ нечестію, какими ужасами ни будешь угрожать.

Когда Василій сказалъ сіе, а правитель, выслушавъ, узналъ, до какой степени неустрашима и неодолима твердость его, тогда уже не съ прежними угрозами, но съ нѣкоторымъ уваженіемъ и съ уступчивостію велитъ ему выйдти вонъ и удалиться. А самъ, какъ можно поспѣшнѣе, представъ царю, говоритъ: «побѣждены мы, царь, настоятелемъ сея Церкви. Это мужъ, который выше угрозъ, тверже доводовъ, сильнѣе убѣжденій. Надобно подвергнуть искушенію другихъ, не столько мужественныхъ, а его или открытою силой должно принудить, или и не ждать, чтобы уступилъ онъ угрозамъ».

Послѣ сего царь, виня самъ себя и будучи побѣжденъ похвалами Василію (и врагъ дивится доблести противника), не велитъ дѣлать ему насилія; и какъ желѣзо, хотя умягчается въ огнѣ, однако же не престаетъ быть желѣзомъ; такъ и онъ, перемѣнивъ угрозы въ удивленіе, не принялъ общенія съ Василіемъ, стыдясь показать себя перемѣнившимся, но ищетъ оправданія наиболѣе благоприличнаго. И сіе покажетъ слово. Ибо въ день Богоявленія, при многочисленномъ стеченіи народа, въ сопровожденіи окружающей его свиты, вошедъ во храмъ и присоединясь къ народу, симъ самымъ показываетъ видъ единенія. Но не должно прейдти молчаніемъ /с. 107/ и сего. Когда вступилъ онъ внутрь храма, и слухъ его, какъ громомъ, пораженъ былъ начавшимся псалмопѣніемъ; когда увидѣлъ онъ море народа, а въ алтарѣ и близъ онаго не столько человѣческое, сколько ангельское благолѣпіе, и впереди всѣхъ въ прямомъ положеніи стоялъ Василій, какимъ въ словѣ Божіемъ описывается Самуилъ (1 Цар. 7, 10.), не восклоняющійся ни тѣломъ, ни взоромъ, ни мыслію (какъ будто бы въ храмѣ не произошло ничего новаго), но пригвожденный (скажу такъ) къ Богу и къ престолу, а окружающіе его стояли въ какомъ-то страхѣ и благоговѣніи; когда, говорю, царь увидѣлъ все сіе, и не находилъ примѣра, къ которому бы могъ примѣнить видимое: тогда пришелъ онъ въ изнеможеніе какъ человѣкъ, и взоръ и душа его отъ изумленія покрываются мракомъ и приходятъ въ круженіе. Но сіе не было еще примѣтнымъ для многихъ. Когда же надобно было царю принести къ божественной трапезѣ дары, приготовленные собственными его руками (н), и по обычаю никто до нихъ не касался (не извѣстно было, приметъ ли Василій); тогда обнаруживается его немощь. Онъ колеблется на ногахъ, и если бы одинъ изъ служителей алтаря, подавъ руку, не поддержалъ колеблющагося, и онъ упалъ, то паденіе сіе было бы достойно слезъ. О томъ же, чтó и съ какимъ любомудріемъ вѣщалъ Василій самому царю (ибо въ другой разъ, бывъ /с. 108/ у насъ въ церкви, вступилъ онъ за завѣсу, и имѣлъ тамъ, какъ весьма желалъ, свиданіе и бесѣду съ Василіемъ), нужно ли говорить что иное, кромѣ того, что окружавшіе царя и мы, вошедшіе съ ними, слышали тогда Божіи глаголы. Таково начало и таковъ первый опытъ царскаго къ намъ снисхожденія; симъ свиданіемъ, какъ потокъ, остановлена большая часть обидъ, какія дотолѣ наносили намъ.

Но вотъ другое происшествіе, которое не маловажнѣе описанныхъ. Злые превозмогли; Василію опредѣлено изгнаніе, и ничего не недоставало къ исполненію опредѣленія. Наступила ночь; приготовлена колесница; враги рукоплескали; благочестивые уныли; мы окружали путника съ охотою готовившагося къ отъѣзду; исполнено было и все прочее, нужное къ сему прекрасному поруганію. И чтó же? Богъ разоряетъ опредѣленіе. Кто поразилъ первенцевъ Египта, ожесточившагося противъ Израиля, Тотъ и теперь поражаетъ болѣзнію сына царева, и какъ мгновенно здѣсь писаніе объ изгнаніи, а тамъ опредѣленіе о болѣзни; и рука лукаваго писца удержана, святый мужъ спасается, благочестивый дѣлается даромъ горячки, вразумившей дерзкаго царя! Чтó справедливѣе и скоропостижнѣе сего? А послѣдствія были таковы. Царевъ сынъ страдалъ и изнемогалъ тѣломъ; сострадалъ съ нимъ и отецъ. И чтó же дѣлаетъ отецъ? — Отвсюду ищетъ помощи, избираетъ лучшихъ врачей, совершаетъ молебствія съ усердіемъ, какого не оказывалъ дотолѣ, и повергшись на землю, потому что злостраданіе и царей дѣлаетъ смиренными. И въ этомъ /с. 109/ ничего нѣтъ удивительнаго; и о Давидѣ написано, что сначала также скорбѣлъ о сынѣ (2 Цар. 12, 16.). Но какъ царь нигдѣ не находилъ врачевства отъ болѣзни, то прибѣгаетъ къ Василіевой вѣрѣ. Впрочемъ, стыдясь недавняго оскорбленія, не самъ отъ себя приглашаетъ сего мужа, но просить его поручаетъ людямъ наиболѣе къ себѣ близкимъ и привязаннымъ. И Василій пришелъ, не отговариваясь, не упоминая о случившемся, какъ сдѣлалъ бы другой; вмѣстѣ съ его пришествіемъ облегчается болѣзнь, отецъ предается благимъ надеждамъ. И если бы къ сладкому не примѣшивалъ онъ горечи, и призвавъ Василія, не продолжилъ въ то же время вѣрить не-православнымъ; то можетъ-быть царевъ сынъ, получивъ здравіе, былъ бы спасенъ отцевыми руками, въ чемъ были увѣрены находившіеся при этомъ и принимавшіе участіе въ горести.

Сказываютъ, что въ скоромъ времени случилось то же и съ областнымъ начальникомъ. Постигшая болѣзнь и его подклоняетъ подъ руку Святаго. Для благоразумныхъ наказаніе дѣйствительно бываетъ урокомъ; для нихъ злостраданіе нерѣдко лучше благоденствія. Правитель страдалъ, плакалъ, жаловался, посылалъ къ Василію, умолялъ его, взывалъ къ нему: «ты удовлетворенъ; подай спасеніе!» И онъ получилъ просимое, какъ самъ сознавался и увѣрялъ многихъ не знавшихъ о семъ; потому что не переставалъ удивляться дѣламъ Василіевымъ и пересказывать о нихъ.

Но таковы были и такой имѣли конецъ поступки Василіевы съ этими людьми; а съ другими не поступалъ ли Василій иначе? не было ли у него /с. 110/ маловажныхъ ссоръ и за малости? не оказалъ ли въ чемъ меньшаго любомудрія, такъ что это было бы достойно молчанія, или не очень похвально? Нѣтъ. Но кто на Израиля нѣкогда воздвигъ губителя Адера (3 Цар. 11, 14.), тотъ и противъ Василія воздвигаетъ правителя Понтійской области, по-видимому негодующаго за одну женщину, а въ дѣйствительности поборствующаго нечестію и возставшаго на благочестіе. Умалчиваю о томъ, сколько какихъ оскорбленій причинилъ онъ сему мужу (а то же будетъ сказать) и Богу, противъ Котораго и за Котораго воздвигнута была брань. Одно то передаю слову, чтó наиболѣе и оскорбителя постыдило, и подвижника возвысило, если только высоко и велико быть любомудрымъ, и любомудріемъ одерживать верхъ надъ многими.

Одну женщину, знатную по мужѣ, который недавно кончилъ жизнь, преслѣдовалъ товарищъ сего судіи, принуждая ее противъ воли вступить съ нимъ въ бракъ. Не зная, какъ избѣжать преслѣдованій, она пріемлетъ намѣреніе, не столько смѣлое, сколько благоразумное, прибѣгаетъ къ священной трапезѣ, и Бога избираетъ защитникомъ отъ нападеній. И если сказать предъ самою Троицею (употреблю между похвалами сіе судебное выраженіе), чтó надлежало дѣлать не только великому Василію, который въ подобныхъ дѣлахъ для всѣхъ былъ законодателемъ, но и всякому другому, гораздо низшему предъ Василіемъ, впрочемъ іерею? Не должно ли было вступиться въ дѣло, удержать прибѣгшую, позаботиться о ней, подать ей руку помощи, по Божію человѣколюбію и по закону, почтив/с. 111/шему жертвенники? Не должно ли было рѣшиться скорѣе все сдѣлать и претерпѣть, нежели согласиться на какую-либо противъ нея жестокость, и тѣмъ какъ поругать священную трапезу, такъ поругать и вѣру, съ какою умоляла бѣдствовавшая? — Нѣтъ, говоритъ новый судія, надлежало покориться моему могуществу, и христіанамъ стать измѣнниками собственныхъ своихъ законовъ. — Одинъ требовалъ просительницу, другой всѣми мѣрами ее удерживалъ; и первый выходилъ изъ себя, а наконецъ посылаетъ нѣсколькихъ чиновниковъ обыскать опочивальню Святаго, не потому, чтобы находилъ сіе нужнымъ, но для того болѣе, чтобы опозорить его. Чтó ты говоришь? Обыскивать домъ сего безстрастнаго, котораго охраняютъ Ангелы, на котораго жены не смѣютъ и взирать! Не только еще велитъ обыскать домъ, но самого Василія представить къ нему и подвергнуть допросу, не кротко и человѣколюбиво, но какъ одного изъ осужденныхъ. Одинъ явился, а другой предсѣдалъ исполненный гнѣва и высокомѣрія. Одинъ предстоялъ, какъ и мой Іисусъ предъ судіею Пилатомъ; и громы медлили; оружіе Божіе было уже очищено, но отложено, лукъ напряженъ, но удержанъ (Пс. 7, 13.), открывая время покаянію: таковъ законъ у Бога!

Посмотри на новую борьбу подвижника и гонителя! Одинъ приказывалъ Василію совлечъ съ себя верхнее рубище. Другой говоритъ: если хочешь, скину предъ тобою и хитонъ. Одинъ грозилъ побоями безплотному; другой преклонялъ уже выю. Одинъ грозилъ строгать когтями; другой отвѣчаетъ: оказавъ мнѣ услугу такими терзаніями, уврачуешь /с. 112/ мою печень, которая, какъ видишь, много безпокоитъ меня. — Такъ они препирались между собою. Но городъ, какъ скоро узналъ о несчастіи и общей для всѣхъ опасности (такое оскорбленіе почиталъ всякій опасностію для себя), весь приходитъ въ волненіе и воспламеняется; какъ рой пчелъ, встревоженный дымомъ, другъ отъ друга возбуждаются и приходятъ въ смятеніе всѣ сословія, всѣ возрасты, а болѣе всѣхъ оружейники и царскіе ткачи, которые въ подобныхъ обстоятельствахъ, по причинѣ свободы, какою пользуются, бываютъ раздражительнѣе и дѣйствуютъ смѣлѣе. Все для каждаго стало оружіемъ, случилось ли что подъ руками по ремеслу, или встрѣтилось прежде другаго; у кого пламенники въ рукахъ, у кого занесенные камни, у кого поднятыя палки; у всѣхъ одно направленіе, одинъ голосъ и общая ревность. Гнѣвъ — страшный воинъ и военачальникъ. При такомъ воспламененіи умовъ и женщины не остались безоружными (у нихъ ткацкія берда служили вмѣсто копій), и одушевляемыя ревностію перестали уже быть женщинами, напротивъ того самонадѣянность превратила ихъ въ мущинъ. Коротко сказать: думали, что, расторгнувъ на части правителя, раздѣлятъ между собою благочестіе. И тотъ у нихъ былъ благочестивѣе, кто первый бы наложилъ руку на умыслившаго такую дерзость противъ Василія. Чтó же строгій и дерзкій судія? — Сталъ жалкимъ, бѣднымъ, самымъ смиреннымъ просителемъ. Но явился сей безъ крови мученикъ, безъ ранъ вѣнценосецъ, и удержавъ силою народъ, обуздываемый уваженіемъ, спасъ своего просителя и оскорбителя. Такъ /с. 113/ сотворилъ Богъ святыхъ, творяй вся и претворяяй (Амос. 5, 8.) въ лучшее, Богъ, Который гордымъ противится, смиреннымъ же даетъ благодать (Притч. 3, 34.). Но Раздѣливый море, Пресѣкшій рѣку, Премѣнившій законы стихій, воздѣяніемъ рукъ Воздвигшій побѣдные памятники, чтобъ спасти народъ бѣгствующій, чего не сотворилъ бы, чтобъ и Василія исхитить изъ опасности?

Съ сего времени брань отъ міра прекратилась, и возъимѣла отъ Бога правый конецъ, достойный Василіевой вѣры. Но съ сего же времени начинается другая брань, уже отъ Епископовъ и ихъ споборниковъ; и въ ней много безславія, а еще больше вреда подчиненнымъ. Ибо кто убѣдитъ другихъ соблюдать умѣренность, когда таковы предстоятели? — Къ Василію давно не имѣли расположенія по тремъ причинамъ. Не были съ нимъ согласны въ разсужденіи Вѣры, а если и соглашались, то по необходимости, принужденные множествомъ. Не совсѣмъ отказались и отъ тѣхъ низостей, къ какимъ прибѣгали при рукоположеніи. А то, что Василій далеко превышалъ ихъ славою, было для нихъ всего тягостнѣе, хотя и всего стыднѣе признаться въ томъ. Произошла еще и другая распря, которою подновилось прежнее. Когда отечество наше раздѣлено на два воеводства, два города (о) сдѣланы въ немъ главными, и къ новому отошло многое изъ принадлежавшаго старому; тогда и между Еписко/с. 114/пами произошли замѣшательства. Одинъ (п) думалъ, что съ раздѣломъ гражданскимъ дѣлится и церковное правленіе; посему присвоивалъ себѣ, чтó приписано вновь къ его городу, какъ принадлежащее уже ему, а отнятое у другаго. А другій (р) держался стараго порядка и раздѣла, какой былъ издревле отъ отцевъ. Отъ сего частію уже произошли, а частію готовы были произойдти многія непріятности. Новый Митрополитъ отвлекалъ отъ съѣзда на соборы, расхищалъ доходы. Пресвитеры Церквей — иные были склоняемы на его сторону, другіе замѣняемы новыми. Отъ сего происходило, что положеніе Церквей дѣлалось хуже и хуже отъ раздора и сѣченія; потому что люди бываютъ рады нововведеніямъ, съ удовольствіемъ извлекаютъ изъ нихъ свои выгоды, и легче нарушить какое-нибудь постановленіе, нежели возстановить нарушенное. Болѣе же всего раздражали новаго Митрополита Таврскіе всходы и проходы, которые были у него передъ глазами, а принадлежали Василію; въ великое также ставилъ онъ пользоваться доходами отъ святаго Ореста, и однажды отняты даже были мулы у самого Василія, который ѣхалъ своей дорогой; разбойническая толпа возбранила ему продолжать далѣе путь. И какой благовидный предлогъ! Духовные дѣти, спасеніе душъ, дѣло Вѣры — все это служитъ прикровеніемъ ненасытимости (дѣло самое нетрудное!). Къ этому присовокупляется правило, что не дол/с. 115/жно платить дани неправославнымъ (а кто оскорбляетъ насъ, тотъ неправославенъ).

Но Святый, во-истину Божій и горняго Іерусалима Митрополитъ, не увлекся съ другими въ паденіе, не потерпѣлъ того, чтобы оставить дѣло безъ вниманія, и не слабое придумалъ средство къ прекращенію зла. Посмотримъ же, какъ оно было велико, чудно и (чтó болѣе сказать?) достойно его только души. Самый раздоръ употребляетъ онъ въ поводъ къ приращенію Церкви, и случившемуся даетъ самый лучшій оборотъ, умноживъ въ отечествѣ число Епископовъ. А изъ сего чтó происходитъ? — Три главныя выгоды. Попеченіе о душахъ приложено большее; каждому городу даны свои права; а тѣмъ и вражда прекращена.

Для меня было страшно сіе измышленіе; я боялся, чтобы самому мнѣ не стать придаткомъ, или не знаю, какъ назвать сіе приличнѣе. Всему удивляюсь въ Василіи, даже не могу и выразить, сколь велико мое удивленіе; но (признаюсь въ немощи, которая и безъ того уже не безъизвѣстна многимъ) не могу похвалить сего одного — этого нововведенія касательно меня и этой невѣроимчивости; самое время не истребило во мнѣ скорби о томъ. Ибо отсюда низринулись на меня всѣ неудобства и замѣшательства въ жизни. Отъ сего не могъ я ни быть, ни считаться любомудрымъ, хотя въ послѣднемъ не много важности. Развѣ въ извиненіе мужа сего приметъ кто отъ меня то, что онъ мудрствовалъ выше, нежели по-человѣчески, что онъ, прежде нежели преселился изъ здѣшней жизни, поступалъ уже во всемъ по духу, и умѣя уважать дружество, /с. 116/ не оказывалъ ему уваженія только тамъ, гдѣ надлежало предпочесть Бога и чаемому отдать преимущество предъ тлѣннымъ.

Боюсь, чтобы избѣгая обвиненія въ нерадѣніи отъ тѣхъ, которые требуютъ описанія всѣхъ дѣлъ Василіевыхъ, не сдѣлаться виновнымъ въ неумѣренности предъ тѣми, которые хвалятъ умѣренность; потому что и самъ Василій не презиралъ умѣренности, особенно хвалилъ правило, что умѣренность во всемъ есть совершенство, и соблюдалъ оное въ продолженіе всей своей жизни. Впрочемъ, оставляя безъ вниманія тѣхъ и другихъ, любителей и излишней краткости и чрезмѣрной обширности, продолжу еще слово.

Каждый преуспѣваетъ въ чемъ-нибудь своемъ, а нѣкоторые и въ нѣсколькихъ изъ многочисленныхъ видовъ добродѣтелей; но во всемъ никто не достигалъ совершенства, — безъ всякаго же сомнѣнія не достигъ никто изъ извѣстныхъ намъ. Напротивъ того, у насъ тотъ совершеннѣйшій, кто успѣлъ во многомъ, или въ одномъ преимущественно. Василій же столько усовершился во всемъ, что сталъ какъ-бы образцевымъ произведеніемъ природы. Разсмотримъ сіе такъ.

Хвалитъ ли кто нестяжательность, жизнь скудную и не терпящую излишествъ? Но что же бывало когда у Василія, кромѣ тѣла и необходимыхъ покрововъ для плоти? Его богатство — ничего у себя не имѣть, и жить съ единымъ крестомъ, который почиталъ онъ для себя дороже многихъ стяжаній. Не возможно всего пріобрѣсть, хотя бы кто /с. 117/ и захотѣлъ; но надобно умѣть все презирать, и такимъ образомъ казаться выше всего. Такъ разсуждалъ, такъ велъ себя Василій. И ему не нужны были ни алтари, ни суетная слава, ни народное провозглашеніе: «Кратесъ даетъ свободу Ѳивянину Кратесу». Онъ старался быть, а не казаться только совершеннымъ, жилъ не въ бочкѣ и не середи торжища, гдѣ могъ бы всѣмъ наслаждаться, самый недостатокъ обращая въ новый родъ изобилія. Но безъ тщеславія былъ убогъ и нестяжателенъ, и любя извергать изъ корабля все, чтó когда ши имѣлъ, легко преплылъ море жизни.

Достойны удивленія воздержаніе и довольство малымъ; похвалъно не отдаваться во власть сластолюбію и не раболѣпствовать несносному и низкому властелину — чреву. Кто же до такой степени былъ почти невкушающимъ пищи и (не много будетъ сказать) безплотнымъ? Многояденіе и пресыщеніе отринулъ онъ, предоставивъ людямъ, которые уподобляются безсловеснымъ и ведутъ жизнь рабскую и пресмыкающуюся. А самъ не находилъ великаго ни въ чемъ томъ, чтó, пройдя чрезъ гортань, имѣетъ равное достоинство; но пока былъ живъ, поддерживалъ жизнь самымъ необходимымъ, и одну зналъ роскошь — не имѣть и вида роскоши, но взирать на крины и на птицъ, у которыхъ и красота безъискусственна и пища вездѣ готова, — взирать сообразно съ высокимъ наставленіемъ (Матѳ. 6, 26-28.) моего Христа, обнищавшаго для насъ и плотію, чтобы обогатились мы Божествомъ. Отъ сего-то у Василія одинъ былъ хитонъ, одна была верхняя ветхая риза; а сонъ на голой землѣ, бдѣніе, неупотребленіе омо/с. 118/веній составляли его украшеніе; самою вкусною вечерею и снѣдію служили хлѣбъ и соль — новаго рода приправа, и трезвенное и неоскудѣвающее питіе, какое и не трудившимся приносятъ источники. А этимъ же, или не оставляя этого, облегчать и врачевать свои недуги было у него общимъ со мною правиломъ любомудрія. Ибо мнѣ, скудному въ другомъ, надлежало сравниться съ нимъ въ скорбной жизни.

Велики дѣвство, безбрачная жизнь, вчиненіе съ Ангелами — существами одинокими, помедлю говорить: со Христомъ, Который, благоволивъ и родиться для насъ рожденныхъ, раждается отъ Дѣвы, узаконяя тѣмъ дѣвство, которое бы возводило насъ отселѣ, ограничивало міръ, лучше же сказать, изъ одного міра препосылало въ другой міръ, изъ настоящаго въ будущій. Но кто же лучше Василія или дѣвство чтилъ, или предписывалъ законы плоти, не только собственнымъ своимъ примѣромъ, но и произведеніями своихъ трудовъ? Кѣмъ устроены обители дѣвъ? Кѣмъ составлены письменныя правила, которыми онъ уцѣломудривалъ всякое чувство, приводилъ въ благоустройство каждый членъ тѣла, и убѣждалъ хранить истинное дѣвство, обращая внутреннюю красоту отъ видимаго къ незримому, изнуряя внѣшнее, отнимая у пламени сгараемое вещество, сокровенное же открывая Богу — единому Жениху чистыхъ душъ, Который вводитъ къ Себѣ души бодрствующія, если исходятъ во срѣтеніе Ему съ свѣтло-горящими свѣтильниками и съ обильнымъ запасомъ елея.

Много было споровъ и разногласій о жизни пу/с. 119/стыннической и уединенно-общежительной. Безъ сомнѣнія та и другая имѣетъ въ себѣ и доброе и худое не безъ примѣси. Какъ первая, хотя въ большей степени безмолвна, благоустроена и удобнѣе собираетъ къ богомыслію, но, поелику не подвергается испытаніямъ и сравненіямъ, бываетъ не безъ надменія; такъ другая, хотя въ большей степени дѣятельна и полезна, но не изъята отъ мятежей. И Василій превосходнѣйшимъ образомъ соединилъ и слилъ оба сіи рода жизни. Построилъ скиты и монастыри не вдали отъ общинъ и общежитій, не отдѣлялъ однихъ отъ другихъ, какъ-бы нѣкоторою стѣною, и не разлучалъ, но вмѣстѣ и привелъ въ ближайшее соприкосновеніе и разграничилъ, чтобы и любомудріе не было необщительнымъ, и дѣятельность не была нелюбомудренною; но какъ море и суша дѣлятся между собою своими дарами, такъ и они бы совокупно дѣйствовали къ единой славѣ Божіей.

Чтó еще? Прекрасны человѣколюбіе, питаніе нищихъ, вспомоществованіе человѣческой немощи. Отойди нѣсколько отъ города, и посмотри на новый городъ (с), на сіе хранилище благочестія, на сію общую сокровищевлагательницу избыточествующихъ, въ которую по увѣщаніямъ Василія вносятся не только избытки богатаго, но даже и послѣднія достоянія, и здѣсь ни моли до себя не допускаютъ, ни татей не радуютъ, но спасаются и отъ нападе/с. 120/ній зависти и отъ разрушительнаго времени. Здѣсь учится любомудрію болѣзнь, ублажается несчастіе, испытывается сострадательность. Въ сравненіи съ симъ заведеніемъ чтó для меня и седмивратные и Египетскіе Ѳивы, и Вавилонскія стѣны, и Карійскія гробницы Мавзола, и пирамиды, и неисчетное количество мѣди въ Колоссѣ, или величіе и красота храмовъ уже не существующихъ, но составляющихъ предметъ удивленія для людей, и описываемыхъ въ исторіяхъ, хотя строителямъ своимъ не принесли они никакой пользы, кромѣ незначительной славы? Для меня гораздо удивительнѣе сей краткій путь ко спасенію, сіе самое удобное восхожденіе къ небу. Теперь нѣтъ уже предъ нашими взорами тяжкаго и жалкаго зрѣлища; не лежатъ передъ нами люди еще до смерти умершіе и омертвѣвшіе большею частію тѣлесныхъ своихъ членовъ, гонимые изъ городовъ, изъ домовъ, съ торжищъ, отъ водъ, отъ людей наиболѣе имъ любезныхъ, узнаваемые только по именамъ, а не по тѣлеснымъ чертамъ. Ихъ не кладутъ товарищи и домашніе при мѣстахъ народныхъ собраній и сходбищъ, чтобъ возбуждали своею болѣзнію не столько жалость, сколько отвращеніе, слагая жалобныя пѣсни, если у кого остается еще голосъ. Но къ чему описывать всѣ наши злостраданія, когда недостаточно къ сему слово? Василій преимущественно предъ всѣми убѣждалъ, чтобы мы, какъ люди, не презирали людей, безчеловѣчіемъ къ страждущимъ не безчестили Христа — единую всѣхъ Главу; но чрезъ бѣдствія другихъ благоустрояли собственное свое спасеніе, и имѣя нужду въ милосердіи, свое мило/с. 121/сердіе давали въ-заимъ Богу. Посему этотъ благородный, рожденный отъ благородныхъ и сіяющій славою, мужъ не гнушался и лобзаніемъ устъ чтить болѣзнь, обнималъ недужныхъ какъ братьевъ, не изъ тщеславія (такъ подумалъ бы иной; но кто былъ столько далекъ отъ сея страсти, какъ Васисій?), но чтобы научить своимъ любомудріемъ — не оставлять безъ услугъ страждущія тѣла. Это было и многовѣщее и безмолвное увѣщаніе. И не городъ только пользовался симъ благодѣяніемъ, а область и другія мѣста лишены были онаго. Напротивъ того, всѣмъ предстоятелямъ народа предложилъ онъ общій подвигъ — человѣколюбіе и великодушіе къ несчастнымъ. У другихъ — приготовители снѣдей, роскошныя трапезы, поварскія, искусно приправленныя снѣди, красивыя колесницы, мягкія и волнующіяся одежды; а у Василія — больные, цѣленіе ранъ, подражаніе Христу, не только словомъ, но и дѣломъ очищающему проказу.

Чтó скажутъ намъ на сіе тѣ, которые обвиняютъ его въ гордости и надменности — эти злые судіи толикихъ доблестей, повѣряющіе правило не прави́лами? Возможно ли, хотя лобызать прокаженныхъ и смиряться до такой степени, однако же и превозноситься предъ здоровыми? Возможно ли — изнурять плоть воздержаніемъ, но и надмевать душу пустымъ тщеславіемъ? Возможно ли, хотя осуждать фарисея, проповѣдовать объ уничиженіи гордыни, знать, что Христосъ снисшелъ до рабія зрака, вкушалъ пищу съ мытарями, умывалъ ноги ученикамъ, не возгнушался крестомъ, чтобы пригвоздить къ нему мой грѣхъ, а чтó и сего необы/с. 122/чайнѣе, видѣть Бога распятаго, распятаго среди разбойниковъ, осмѣиваемаго мимоходящими — Бога неодолимаго и превысшаго страданій; однакоже парить самому надъ облаками, никого не признавать себѣ равнымъ, какъ представляется сіе клевещущимъ на Василія? Напротивъ того думаю, что кичливостію назвали они постоянство, твердость и непоколебимость его нрава. А также, разсуждаю, они способны называть и мужество дерзостію, и осмотрительность робостію, и цѣломудріе человѣконенавистничествомъ, и правдивость необщительностію. Ибо не безъ основанія заключили нѣкоторые, что пороки идутъ слѣдомъ за добродѣтелями, и какъ-бы сосѣдственны съ ними, что не обучившійся различать сему подобнаго всего легче можетъ принимать вещь не за то, чтó она въ дѣйствительности.

Кто больше Василія чтилъ добродѣтель, или наказывалъ порокъ, или оказывалъ благосклонность къ отличившимся и суровость къ погрѣшившимъ? Часто улыбка его служила похвалою, а молчаніе — выговоромъ, подвергающимъ злое укоризнамъ собственной совѣсти. Но если бы кто былъ неговорливъ, нешутливъ, не охотникъ до собраній, и для многихъ не нравился тѣмъ, что не бываетъ всѣмъ для всѣхъ и не всѣмъ угождаетъ, чтó изъ сего? Для имѣющихъ умъ не скорѣе ли заслуживаетъ онъ похвалу, нежели порицаніе? Развѣ иный станетъ винить и льва за то, что смотритъ не обезьяной, но грозно и царски, что у него и прыжки благородны, вмѣстѣ удивительны и пріятны; а представляющихъ на зрѣлищѣ будетъ хвалить за пріятность и снисходительность, потому что угождаютъ народу /с. 123/ и возбуждаютъ смѣхъ громкими пощечинами другъ другу? Но если бы и того стали мы искать въ Василіи; кто былъ столько пріятенъ въ собраніяхъ, какъ извѣстно сіе мнѣ, который всего чаще имѣлъ случай видѣть его? кто могъ увлекательнѣе его бесѣдовать, шутить назидательно, уязвлять не оскорбляя, выговора не доводить до наглости, а похвалы до потачки, но въ похвалѣ и выговорѣ избѣгать неумѣренности, пользоваться ими съ разсужденіемъ и наблюдая время, по законамъ Соломона, назначающаго время всякой вещи (Екклес. 3, 1.)?

Но чтó сіе значитъ въ сравненіи съ совершенствомъ Василія въ словѣ, съ силою дара учить, покорившею ему міръ? Доселѣ медлимъ еще при подножіи горы, не восходя на ея вершину; доселѣ плаваемъ по заливу, не пускаясь въ широкое и глубокое море. Думаю, если была (Ис. 27, 15.), или будетъ (1 Кор. 15, 52.) труба, оглашающая большую часть воздуха, если представишь или гласъ Божій объемлющій міръ, или, въ слѣдствіе новаго явленія и чуда, потрясающуюся вселенную; то сему можно уподобить голосъ и умъ Василіевъ, которые столько превзошли и оставили ниже себя всякій голосъ и умъ, сколько превосходимъ мы естество безсловесныхъ.

Кто больше Василія очистилъ себя Духу и пріуготовился, чтобы стать достойнымъ истолкователемъ божественнаго Писанія? Кто больше его просвѣтился свѣтомъ вѣдѣнія, прозрѣлъ въ глубины Духа, и съ Богомъ изслѣдовалъ все, чтó вѣдомо о Богѣ? Кто обладалъ словомъ, лучше выражающимъ мысль, такъ что по примѣру многихъ, у которыхъ /с. 124/ или мысль не находитъ слова, или слово отстаетъ отъ мысли, не имѣлъ онъ недостатка ни въ томъ ни въ другомъ, но одинаково достоинъ похвалы за мысль и за слово, вездѣ оказывался равенъ самому себѣ и въ подлинномъ смыслѣ совершенъ? О Духѣ засвидѣтельствовано, что Онъ вся испытуетъ, и глубины Божія (1 Кор. 2, 10.), не по тому, что не знаетъ, но по тому, что увеселяется созерцаніемъ. А Василіемъ испытаны всѣ глубины Духа, и изъ сихъ-то глубинъ почерпалъ онъ нужное, чтобы образовать нравы, научать высокой рѣчи, отвлекать отъ настоящаго и преселять въ будущее. Похваляются у Давида красота и величіе солнца, скорость его теченія и сила, потому что оно сіяетъ какъ женихъ, величественно какъ исполинъ, и протекая дальній путь, имѣетъ столько силы, чтобы равномѣрно освѣщать отъ края до края, и по мѣрѣ разстояній не уменьшать теплоты (Пс. 18, 6. 7.). А въ Василіи красотою была добродѣтель, величіемъ — богословіе, шествіемъ — непрестанное стремленіе и восхожденіе къ Богу, силою — сѣяніе и раздаяніе слова. И потому мнѣ не коснѣя можно сказать: во всю землю изыде вѣщаніе его, и въ концы вселенныя глаголы его, чтó Павелъ сказалъ объ Апостолахъ (Рим. 10, 18.), заимствовавъ слова у Давида (Пс. 18, 5.). Чтó иное составляетъ сего-дня пріятность собранія? Чтó услаждаетъ на пиршествахъ, на торжищахъ, въ церквахъ, увеселяетъ начальниковъ и подчиненныхъ, монаховъ и уединенно-общежительныхъ, людей бездолжностныхъ и должностныхъ, занимающихся любомудріемъ внѣшнимъ или нашимъ? Вездѣ одно и величайшее услажденіе — /с. 125/ это писанія и творенія Василіевы. Послѣ него не нужно писателямъ инаго богатства, кромѣ его писаній. Умолкаютъ старыя толкованія Божія слова, надъ которыми потрудились нѣкоторые, возглашаются же новыя; и тотъ у насъ совершеннѣйшій въ словѣ, кто преимущественно предъ другими знаетъ Василіевы писанія, имѣетъ ихъ въ устахъ и дѣлаетъ внятными для слуха. Вмѣсто всѣхъ одинъ онъ сталъ достаточенъ учащимся для образованія. Это одно скажу о немъ.

Когда имѣю въ рукахъ его Шестодневъ, и произношу устно; тогда бесѣдую съ Творцемъ, постигаю законы творенія, и дивлюсь Творцу болѣе, нежели прежде, имѣвъ своимъ наставникомъ одно зрѣніе. Когда имѣю предъ собою его обличительныя слова на еретиковъ; тогда вижу Содомскій огнь, которымъ испепеляются лукавые и беззаконные языки и самый Халанскій столпъ, ко вреду созидаемый и прекрасно разрушаемый. Когда читаю слова о Духѣ; тогда Бога, Котораго имѣю, обрѣтаю вновь, и чувствую въ себѣ дерзновеніе вѣщать истину, восходя по степенямъ его богословія и созерцанія. Когда читаю прочія его толкованія, которыя онъ уясняетъ и для людей малозрящихъ, написавъ трижды на твердыхъ скрижаляхъ своего сердца (Притч. 22, 21.); тогда убѣждаюсь не останавливаться на одной буквѣ, и смотрѣть не на поверхность только, но простираться далѣе, изъ одной глубины поступать въ новую глубину, призывая бездною бездну и пріобрѣтая свѣтомъ свѣтъ, пока не достигну высшаго смысла. Когда займусь его похвалами подвижникамъ; тогда презираю /с. 126/ тѣло, собесѣдую съ похваляемыми, возбуждаюсь къ подвигу. Когда читаю нравственныя и дѣятельныя его слова; тогда очищаюсь въ душѣ и въ тѣлѣ, дѣлаюсь угоднымъ для Бога храмомъ, органомъ, въ который ударяетъ Духъ, пѣснословцемъ Божіей славы и Божія могущества, и чрезъ то преобразуюсь, прихожу въ благоустройство, изъ одного человѣка дѣлаюсь другимъ, измѣняюсь божественнымъ измѣненіемъ.

Поелику же упомянулъ я о богословіи и о томъ, сколько высокоглаголивъ былъ въ этомъ Василій; то присовокуплю къ сказанному и слѣдующее. Ибо для многихъ всего полезнѣе не потерпѣть вреда, возъимѣвъ о немъ худое мнѣніе. Говорю же сіе людямъ злонамѣреннымъ, которые помогаютъ собственнымъ недостаткамъ, приписывая ихъ другимъ. За правое ученіе, за единеніе и собожественность (или не знаю какъ назвать точнѣе и яснѣе) въ Святой Троицѣ Василій охотно согласился бы не только лишиться престоловъ, которыхъ не домогался и въ-началѣ, но даже бѣжать ихъ, и самую смерть, а прежде смерти мученія, встрѣтилъ бы онъ какъ пріобрѣтеніе, а не какъ бѣдствіе. Сіе и доказалъ уже онъ тѣмъ, чтó сдѣлалъ и чтó претерпѣлъ; когда за истину осужденный на изгнаніе о томъ только позаботился, что одному изъ провожатыхъ сказалъ: возми записную книжку, и слѣдуй за мной. Между тѣмъ вмѣнялъ онъ въ необходимость устроять словеса на судѣ, пользуясь въ семъ совѣтомъ божественнаго Давида (Пс. 111, 5.), и отложить не на-долго время брани, потерпѣть владычество еретиковъ, пока не наступитъ время свободы и не /с. 127/ придастъ дерзновенія языку. Еретики подъискивались, чтобы уловить ясное реченіе о Духѣ, что Онъ Богъ; — сіе справедливо, но казалось злочестивымъ для нихъ и для злаго предстателя нечестія. Имъ хотѣлось изгнать изъ города Василія — сіи уста Богословія, а самимъ овладѣть Церковію, и обративъ ее въ засаду для своего зловѣрія, производить отсюда, какъ изъ крѣпости, набѣги на другихъ. Но Василій иными реченіями Писанія и несомнѣнными свидѣтельствами, имѣющими такую же силу, а также неотразимостію умозаключеній, столько стѣснилъ прекословившихъ, что они не могли противиться, но были связаны собственными своими выраженіями, чтó и доказываетъ особенную силу его слова и благоразуміе. То же доказываетъ и слово, какое онъ написалъ о семъ, водя писаломъ, омакаемымъ въ сосудѣ Духа. Между тѣмъ Василій медлилъ до времени употребить собственное реченіе, прося у самого Духа и у искреннихъ поборниковъ Духа не огорчаться его осмотрительностію; потому что, когда время поколебало благочестіе, стоя за одно реченіе, можно неумѣренностію все погубить. И поборникамъ Духа нѣтъ никакого вреда отъ малаго измѣненія въ реченіяхъ, когда подъ другими словами узнаютъ они тѣ же понятія; потому что спасеніе наше не столько въ словахъ, сколько въ дѣлахъ. Не слѣдовало бы отвергать Іудеевъ, если бы, требуя удержать на-время слово: помазанникъ, вмѣсто слова: Христосъ, согласились они присоединиться къ намъ. Напротивъ того величайшій вредъ будетъ для цѣлаго, если Церковію будутъ владѣть еретики. А что Василій, преиму/с. 128/щественно предъ всѣми, исповѣдывалъ Духа Богомъ, сіе доказывается тѣмъ, что онъ многократно, если только представлялся случай, проповѣдывалъ сіе всенародно, а также и наединѣ съ ревностію свидѣтельствовалъ предъ тѣми, которые спрашивали. Но еще яснѣе выразилъ сіе въ словахъ ко мнѣ, предъ которымъ въ бесѣдѣ о такихъ предметахъ у него не было ничего сокровеннаго. И не просто подтверждалъ онъ это, но, чтó рѣдко дѣлывалъ прежде, присовокуплялъ самыя страшныя на себя заклинанія, что, если не будетъ чтить Духа единосущнымъ и равночестнымъ Отцу и Сыну, то да лишенъ будетъ самаго Духа. Если же кто, хотя въ этомъ, признаетъ меня участникомъ его мыслей; то открою нѣчто, можетъ-быть, неизвѣстное многимъ. Когда, по тѣснотѣ времени, налагалъ онъ на себя осторожность; тогда предоставлялъ свободу мнѣ, котораго, какъ почтеннаго неизвѣстностію, никто не сталъ бы судить и изгонять изъ отечества, — предоставлялъ съ тѣмъ, чтобы наше благовѣствованіе было твердо при его осторожности и моемъ дерзновеніи.

И сего коснулся я не въ защищеніе его славы (Василій выше всѣхъ обвинителей, если бы и нашлись еще какіе), но въ предостереженіе тѣхъ, которые за опредѣленіе благочестія принимаютъ тѣ одни реченія, какія находятся въ писаніяхъ сего мужа, чтобы они не возъимѣли слабѣйшей вѣры, и въ оправданіе своего зловѣрія не обратили его богословія, какое, по внушенію Духа, изложилъ онъ примѣнительно ко времени, но чтобы, внимая въ смыслъ написаннаго, и въ цѣль, съ какою написано, /с. 129/ паче и паче восходили къ истинѣ и заграждали уста нечестивымъ. О если бы богословіе его было моимъ богословіемъ, и богословіемъ всѣхъ единомысленныхъ со мною! Я столько полагаюсь на чистоту Василіевой въ семъ вѣры, что кромѣ всего прочаго и ее готовъ раздѣлить съ нимъ; пусть предъ Богомъ и предъ людьми благомыслящими вмѣнится моя вѣра ему, а его мнѣ! Ибо не называемъ противорѣчащими другъ другу Евангелистовъ за то, что одни занимались болѣе человѣчествомъ Христовымъ, а прочіе богословіемъ; одни начали тѣмъ, чтó относится къ намъ, а другіе тѣмъ, чтó превыше насъ. Раздѣлили же такимъ образомъ между собою проповѣдь для пользы, какъ думаю, пріемлющихъ и по внушенію глаголющаго въ нихъ Духа.

Но поелику въ ветхомъ и въ новомъ Завѣтѣ было много мужей извѣстныхъ благочестіемъ, законодателей, военачальниковъ, пророковъ, учителей, мужественныхъ до крови; то, сличивъ съ ними Василія, и отсюда составимъ о немъ понятіе. Адамъ удостоенъ быть рукотвореніемъ Божіимъ, вкушать райское наслажденіе и принять первый законъ, но (чтобы при уваженіи къ прародителю не сказать чего-либо хульнаго) не соблюлъ заповѣди. Василій же и принялъ и сохранилъ заповѣдь, отъ древа познанія не потерпѣлъ вреда, и пройдя мимо пламеннаго меча, (совершенно знаю) достигъ рая. Еносъ упова первый призывати Господа (Быт. 4, 26.). Но Василій и призвалъ и другимъ проповѣдалъ, — чтó гораздо важнѣе призыванія. Енохъ преложенъ, принявъ сіе преложеніе въ награду за малое благочестіе /с. 130/ (потому что вѣра состояла еще въ тѣняхъ), и тѣмъ избѣжалъ опасностей послѣдующей жизни. Но для Василія, совершенно испытаннаго въ жизни совершенной, цѣлая жизнь была преложеніемъ. Ною поручены были ковчегъ и сѣмена втораго міра, повѣренныя малому древу и спасаемыя отъ водъ. Но Василій избѣжалъ потопа нечестія, содѣлалъ городъ свой ковчегомъ спасенія, легко преплывающимъ пучину ересей, и обновилъ изъ него цѣлый міръ. Великъ Авраамъ, патріархъ и жрецъ необычайной жертвы, который рожденнаго по обѣтованію приводитъ къ Даровавшему, какъ готовую жертву и поспѣшающую на закланіе. Но не меньше жертва и Василія, который самого себя принесъ Богу, и въ-замѣнъ не получилъ ничего равночестнаго такой жертвѣ (да и могло ли что быть равночестнымъ?), а потому и совершилъ жертвоприношеніе. Исаакъ былъ обѣтованъ еще до рожденія. Но Василій былъ самообѣтованъ, поялъ Ревекку, то-есть Церковь, не издалека, но вблизи, не чрезъ посольство домочадца, но данную и ввѣренную Богомъ. Онъ не былъ перехитренъ касательно предпочтенія дѣтей, но непогрѣшительно удѣлилъ каждому должное, разсудивъ по Духу. Хвалю лѣствицу Іакова, и столпъ, который помазалъ онъ Богу, и борьбу его съ Богомъ, если это была борьба, а не приравненіе, какъ думаю, человѣческой мѣры къ Божіей высотѣ, отъ чего и носитъ онъ на себѣ знаменія побѣжденнаго естества. Хвалю благопопечительность сего мужа о стадѣ, и его благоденствіе, и двѣнадцать патріарховъ происшедшихъ отъ него, и раздѣлъ благословенія, и знаменитое при семъ пророчество о бу/с. 131/дущемъ. Но хвалю также лѣствицу, которую не видѣлъ только Василій, но прошелъ постепенными восхожденіями въ добродѣтели; хвалю не помазанный, но воздвигнутый имъ Богу столпъ, который предаетъ позору нечестивыхъ; хвалю борьбу, въ которой боролся не съ Богомъ, но за Бога, низлагая ученіе еретиковъ; хвалю и пастырское его искусство, которымъ обогатился, пріобрѣтя большее число овецъ знаменанныхъ, нежели не знаменанныхъ; хвалю и доброе многочадіе рожденныхъ по Богу и благословеніе, которымъ подкрѣпилъ многихъ. Іосифъ былъ раздаятелемъ хлѣба, но для одного Египта, притомъ не многократно, и хлѣба тѣлеснаго. А Василій былъ раздаятелемъ для всѣхъ, всегда, и хлѣба духовнаго, чтó для меня важнѣе Іосифова житомѣрія. И онъ былъ искушенъ съ Іовомъ Авситидійскимъ, и побѣдилъ, и при концѣ подвиговъ громко провозглашено о немъ, что не поколебалъ его никто изъ многихъ покушавшихся привесть въ колебаніе, но что со многимъ превосходствомъ низложилъ онъ искусителя, и заградилъ уста неразумію друзей, которые не знали тайны страданія. Моисей и Ааронъ во іереехъ его (Пс. 38, 6.) — тотъ великій Моисей, который казнилъ Египетъ, спасъ народъ при знаменіяхъ и чудесахъ многихъ, входилъ внутрь облака и далъ двоякій законъ, внѣшній — законъ буквы, и внутренній — законъ духа; и тотъ Ааронъ, братъ Моисеевъ и по тѣлу и по духу, который приносилъ жертвы и молитвы за народъ, былъ таинникомъ священной и великой скиніи, юже водрузи Господь, а не человѣкъ (Евр. 8, 2.). Но Василій — ревнитель обоихъ /с. 132/ не тѣлесными, а духовными и словесными бичами наказуетъ племя еретическое и египетское, люди же избранны, ревнители добрымъ дѣломъ (Тит. 2, 14.), преводитъ въ землю обѣтованія, пишетъ законы на скрижаляхъ, не сокрушаемыхъ, но спасаемыхъ, не прикровенные, но всецѣло духовные; входитъ во святая-святыхъ, не единожды въ годъ, но многократно и (можно сказать) ежедневно, и оттуда открываетъ намъ Святую Троицу, очищаетъ людей не на время установленными кропленіями, но вѣчными очищеніями. Чтó превосходнѣе всего въ Іисусѣ? — Военачаліе, раздѣлъ жребіевъ и овладѣніе Святою землею. А Василій развѣ не предводитель, не военачальникъ спасаемыхъ чрезъ вѣру, не раздаятель различныхъ у Бога жребіевъ и обителей, которыя раздѣляетъ предводимымъ? Посему можемъ сказать и сіи слова: ужа нападоша ми въ державныхъ (Пс. 98, 6.), въ руку Твоею жребій мой (Пс. 30, 16.) — жребій, гораздо драгоцѣннѣйшій земныхъ и удобопохищаемыхъ. И (не будемъ упоминать о Судіяхъ, или знаменитѣйшихъ изъ Судей) Самуилъ въ призывающихъ имя Его (Пс. 38, 6.), отданъ Богу до рожденія, и тотчасъ послѣ рожденія священъ, помазуетъ изъ рога царей и священниковъ. И Василій не освященъ ли Богу съ младенчества, отъ утробы матерней; не отданъ ли Ему и съ хламидою (1 Цар. 2, 19.); не помазанникъ ли Господень, взирающій въ пренебесное и Духомъ помазующій совершенныхъ? Славенъ Давидъ между царями, и хотя повѣствуется о многихъ побѣдахъ и торжествахъ его надъ врагами, однако же главнѣйшее его отличіе — кротость, а до /с. 133/ царствованія — сила гуслей, отражающая лукаваго духа (1 Цар. 16, 23.). Соломонъ просилъ у Бога широту сердца, и получивъ, столько преуспѣлъ въ премудрости и созерцаніи, что сталъ славнѣе всѣхъ современниковъ. И Василій, по моему разсужденію, ни мало не уступалъ одному въ кротости, другому въ мудрости; посему усмирялъ онъ дерзость бѣснующихся царей, и не одна южская, или другая какая царица приходила отъ конецъ земли по слуху о мудрости его, но мудрость его стала извѣстна во всѣхъ концахъ земли. Умолчу о послѣдующей жизни Соломоновой; она всѣмъ извѣстна, хотя и пощадимъ ее. Ты хвалишь дерзновеніе Иліи предъ мучителями, и огненное его восхищеніе? Хвалишь прекрасное наслѣдіе Елиссея — милоть, за которою послѣдовалъ и духъ Иліинъ? Похвали же и жизнь Василіеву во огнѣ, то-есть во множествѣ искушеній, и спасеніе чрезъ огнь, воспламеняющій, но не сожигающій (извѣстное чудо въ купинѣ), а также прекрасный кожаный покровъ дарованный свыше, то-есть безплотность. Оставляю прочее: юношей орошенныхъ въ огнѣ; бѣглеца пророка, молящагося во чревѣ китовомъ, и исшедшаго изъ звѣря, какъ изъ чертога; праведника, во рвѣ связывавшаго ярость львовъ, и подвигъ седми Маккавеевъ, съ іереемъ и матерью освящаемыхъ Богу кровію и всѣми родами мученій. Василій подражалъ ихъ терпѣнію, и стяжалъ ихъ славу.

Перехожу къ новому Завѣту, и сравнивъ съ Василіемъ прославившихся въ ономъ, почту ученика по учителямъ. Кто Предтеча Іисусовъ? Іоаннъ, какъ гласъ — Слова, и какъ свѣтильникъ — Свѣта, /с. 134/ взыгралъ предъ Іисусомъ во чревѣ, и предшествовалъ Ему во адѣ, предпосланный Иродовымъ неистовствомъ, чтобы и тамъ проповѣдать Грядущаго. И если кому слово мое кажется смѣлымъ, пусть напередъ приметъ во вниманіе, что я не предпочитаю, даже не равняю Василія съ тѣмъ, кто больше всѣхъ рожденныхъ женами, а хочу показать въ Василіи ревнителя, который имѣетъ нѣкоторыя отличительныя черты Іоанновы. Ибо для учащихся не маловажно и малое подражаніе великимъ образцамъ. И Василій не явственное ли изображеніе Іоаннова любомудрія? И онъ обиталъ въ пустынѣ; и у него одеждою по ночамъ была власяница — незнаемая и непоказываемая другимъ; и онъ любилъ такую же пищу, очищая себя Богу воздержаніемъ; и онъ сподобился быть проповѣдникомъ, хотя и не предтечею Христовымъ; и къ нему исходили, не только всѣ окрестные, но и живущіе внѣ предѣловъ страны; и онъ сталъ среди двухъ Завѣтовъ, разрѣшая букву одного и обнаруживая духъ другаго, разрѣшеніе видимаго обращая въ полноту сокровеннаго. И онъ подражалъ въ ревности Петру, въ неутомимости Павлу, а въ вѣрѣ — обоимъ симъ именитымъ и переименованнымъ Апостоламъ, въ велегласіи же — сынамъ Заведеевымъ, въ скудости и неизлишествѣ — всѣмъ ученикамъ. А за сіе ввѣряются ему и ключи небесные; не только отъ Іерусалима до Иллирика, но гораздо большій кругъ объемлетъ онъ Евангеліемъ; и хотя не именуется, однако же дѣлается сыномъ громовымъ. И онъ, возлежа на лонѣ Іисусовомъ, извлекаетъ отсюда силу слова и глубокость мыслей. Стать Стефаномъ, /с. 135/ хотя и готовъ былъ, воспрепятствовало ему то, что уваженіемъ къ себѣ удерживалъ побивающихъ камнями. Но я намѣренъ сказать еще короче, не входя о семъ въ подробности. Иное изъ совершенствъ самъ онъ изобрѣлъ, въ другомъ подражалъ, а въ иномъ превзошелъ, и тѣмъ, что преуспѣвалъ во всемъ, сталъ выше всѣхъ извѣстныхъ нынѣ.

Сверхъ всего скажу еще объ одномъ, и притомъ кратко. Такова доблесть сего мужа, таково обиліе славы, что многое маловажное въ Василіи, даже тѣлесные его недостатки, другіе думали обратить для себя въ средство къ славѣ. Таковы были блѣдность лица, отращеніе на немъ волосъ, тихость походки, медленность въ рѣчахъ, необычайная задумчивость и углубленіе въ себя, которое во многихъ, по причинѣ неискуснаго подражанія и неправильнаго разумѣнія, сдѣлалось угрюмостію. Таковы же были: видъ одежды, устройство кровати, пріемы при вкушеніи пищи, чтó все дѣлалось у него не по намѣренію, но просто, и какъ случилось. И ты увидишь многихъ Василіевъ по наружности; это — изваянія представляющія тѣнь Василіеву; ибо много сказать, чтобы они были и эхомъ. Эхо, хотя окончаніе только реченій, однако же повторяетъ явственно; а эти люди болѣе отстоятъ отъ Василія, нежели сколько желаютъ къ нему приблизиться. Справедливо же ставилось въ немалую, а даже въ великую честь, если кому случалось или близкимъ быть къ Василію, или прислуживать ему, или замѣтить на память что-либо имъ сказанное или сдѣланное, въ шутку ли то, или съ намѣреніемъ, чѣмъ, сколько знаю, и я неоднократно хвалился; потому /с. 136/ что у Василія и необдуманное было драгоцѣннѣе и замѣчательнѣе сдѣланнаго другими съ усиліемъ.

Когда же, теченіе скончавъ и вѣру соблюдши, возжелалъ онъ разрѣшиться, и наступило время къ принятію вѣнцевъ; когда услышалъ онъ не то повелѣніе: взыди на гору, и скончайся (Втор. 32, 49. 50.), но другое: «скончайся, и взойди къ намъ»: тогда совершаетъ онъ чудо не меньше описанныхъ. Будучи уже почти мертвъ и бездыханенъ, оставивъ большую часть жизни, оказывается онъ еще крѣпкимъ при произнесеніи исходной своей рѣчи, чтобы отойдти отселѣ съ вѣщаніями благочестія, и на рукоположеніе искреннѣйшихъ своихъ служителей подаетъ руку и духъ, чтобы алтарь не лишенъ былъ его учениковъ и помощниковъ въ священствѣ.

Коснѣетъ, правда, слово коснуться послѣдующаго, однако же коснется, хотя говорить о семъ и приличнѣе было бы другимъ, а не мнѣ, который (сколько ни учился любомудрію) не умѣю соблюсти любомудрія въ скорби, когда привожу себѣ на память общую потерю и скорбь, какая объяла тогда вселенную.

Василій лежалъ при послѣднемъ издыханіи, призываемый къ горнему ликостоянію, къ которому съ давняго времени простиралъ свои взоры. Вокругъ него волновался весь городъ; нестерпима была потеря; жаловались на его отшествіе, какъ на притѣсненіе, думали удержать его душу, какъ будто можно было захватить и насильно остановить ее руками и молитвами (горесть дѣлала ихъ безразсудными); и всякій, если бы только возможно, го/с. 137/товъ былъ приложить ему что-нибудь отъ своей жизни. Когда же всѣ ихъ усилія оказались напрасны (надлежало обличиться тому, что онъ человѣкъ), и когда, изрекши послѣднее слово: въ руцѣ Твои предложу духъ мой (Пс. 30, 6.), поемлемый Ангелами, радостно испустилъ онъ духъ, впрочемъ тайноводствовавъ прежде присутствующихъ, и усовершивъ своими наставленіями: тогда открывается чудо замѣчательнѣйшее изъ бывшихъ когда-либо. Святый былъ выносимъ подъемлемый руками святыхъ. Но каждый заботился о томъ, чтобы взяться или за воскриліе ризъ, или за сѣнь, или за священный одръ, или коснуться только (ибо чтó священнѣе и чище его тѣла?), или даже идти подлѣ несущихъ, или насладиться однимъ зрѣніемъ (какъ-бы и оно доставляло пользу). Наполнены были торжища, переходы, вторыя и третьи жилья; тысячи всякаго рода и возраста людей, дотолѣ незнаемыхъ, то предшествовали, то сопровождали, то окружали одръ и тѣснили другъ друга. Псалмопѣнія заглушаемы были рыданіями; и любомудріе разрѣшилось горестію. Наши препирались съ посторонними, съ язычниками, съ іудеями, съ пришлецами, а они съ нами, о томъ, кто больше насладится зрѣлищемъ и извлечетъ для себя большую пользу. Скажу въ заключеніе, что горесть окончилась дѣйствительнымъ бѣдствіемъ: отъ тѣсноты, стремленія и волненія народнаго не малое число людей лишились жизни, и кончина ихъ была ублажаема, потому что преселились отсюда вмѣстѣ съ Василіемъ, и стали (какъ сказалъ бы иный усерднѣйшій) надгробными жертвами. Когда же тѣло съ /с. 138/ трудомъ укрылось отъ хищныхъ рукъ, и оставило позади себя сопровождающихъ; предается оно гробу отцевъ, и къ іереямъ прилагается архіерей, къ проповѣдникамъ — великій гласъ, оглашающій еще мой слухъ, къ мученикамъ — мученикъ.

И теперь онъ на небесахъ, тамъ, какъ думаю, приноситъ за насъ жертвы и молится за народъ (ибо, и оставивъ насъ, не вовсе оставилъ); а я — Григорій, полумертвый, полуусѣченный, отторгнутый отъ великаго союза (какъ и свойственно разлученному съ Василіемъ), влекущій жизнь болѣзненную и неблагоуспѣшную, не знаю, чѣмъ кончу, оставшись безъ его руководства. Впрочемъ и до-нынѣ подаетъ онъ мнѣ совѣты, и если когда преступаю предѣлы должнаго, уцѣломудриваетъ меня въ ночныхъ видѣніяхъ.

Но если я примѣшиваю къ похваламъ слезы, живописую словомъ жизнь сего мужа, предлагаю будущимъ временамъ общую картину добродѣтели, для всѣхъ Церквей и душъ начертаніе спасенія, на которое взирая, какъ на одушевленный законъ, можемъ устроять жизнь: то вамъ, просвѣщеннымъ его ученіемъ, подамъ ли другой какой совѣтъ, кромѣ того, чтобы, всегда обращая взоръ къ нему, какъ-бы еще видящему васъ и вами видимому, усовершились вы духомъ! И такъ всѣ вы предстоящіе мнѣ, весь Василіевъ ликъ, всѣ служители алтаря, всѣ низшіе служители Церкви, всѣ духовные и мірскіе, приступите и составьте со мною похвалу Василію: пусть каждый разскажетъ объ одномъ какомъ-нибудь изъ его совершенствъ; пусть ищутъ въ немъ сѣдящіе на престолахъ — за/с. 139/конодателя, гражданскіе начальники — градостроителя, простолюдины — учителя благочинія, ученые — наставника, дѣвы — невѣстоводителя, супруги — наставника въ цѣломудріи, пустынники — окрыляющаго, живущіе въ обществѣ — судію, любители простоты — путеводителя, ведущіе жизнь созерцательную — богослова, живущіе въ веселіи — узду, бѣдствующіе — утѣшеніе, сѣдина — жезлъ, юность — дѣтовожденіе, нищета — снабдителя, обиліе — домостроителя. Думаю, что и вдовы восхвалятъ покровителя, сироты — отца, нищіе — нищелюбца, странные — страннолюбца, братія — братолюбца, больные — врача, отъ всякой болѣзни подающаго врачевство, здравые — охранителя здравія, и всѣ — всѣмъ бывшаго вся (1 Кор. 9, 22.), да всѣхъ, или какъ можно большее число людей, пріобрящетъ.

Сіе тебѣ, Василій, отъ меня, котораго голосъ былъ для тебя нѣкогда весьма пріятенъ, отъ меня — равнаго тебѣ саномъ и возрастомъ! И если оно близко къ достоинству; то сіе — твой даръ; ибо на тебя надѣясь, приступалъ я къ слову о тебѣ. Если же оно далеко отъ достоинства и гораздо ниже надеждъ; могъ ли что сдѣлать я, сокрушенный старостію, болѣзнію и скорбію о тебѣ? Впрочемъ и Богу угодно то, чтó по силамъ. Призри же на меня свыше, божественная и священная глава, и даннаго мнѣ, для моего вразумленія, пакостника плоти (2 Кор. 12, 7.) утиши твоими молитвами, или научи меня сносить его терпѣливо, и всю жизнь мою направь къ полезнѣйшему! А если преставлюсь, и тамъ прими мя въ кровы свои, чтобы, сожительствуя другъ съ другомъ, чище и /с. 140/ совершеннѣе созерцая святую и блаженную Троицу, о Которой нынѣ имѣемъ нѣкоторое познаніе, остановить намъ на семъ свое желаніе, и получить сіе въ воздаяніе за то, что мы и ратовали и были ратуемы.

Таково тебѣ отъ меня слово! Кто же восхвалитъ меня, который послѣ тебя оставлю жизнь, если и доставлю слову нѣчто достойное похвалы, о Христѣ Іисусѣ Господѣ нашемъ, Которому слава во вѣки? Аминь.

Примѣчанія:
(а) Ифигенію.
(б) Всѣхъ дѣтей у родителей Василіевыхъ было десять.
(в) Пресвитеровъ.
(г) Евсевій, Епископъ Кесарійскій. Объ избранія и возведеніи его на кесарійскій престолъ см. Твор. Св. Отц. Т. 2. стр. 134.
(д) Отъ Аріанъ, при Императоръ Валентѣ.
(е) Противъ Епископа Евсевія.
(ж) Евсевій, Епископъ Кесарійскій.
(з) См. о семъ Тв. Св. Отц. Т. 2. стр. 138, 139.
(и) Василіеву.
(і) Ксерксѣ.
(к) Главный поваръ у Валента, по имени Демосѳенъ, который, будучи присланъ къ Василію, грозилъ убить его своимъ повареннымъ ножемъ. О немъ Св. Василій говаривалъ: «наконецъ есть у насъ и Демосѳенъ неграмотный».
(л) По имени Модеста.
(м) У Аріанъ.
(н) По изъясненію Никиты, дары сіи состояли въ золотыхъ сосудахъ.
(о) Кесарія и Тіана. Епископомъ въ послѣднемъ городѣ былъ Анѳимъ, который и объявилъ свои притязанія на нѣкоторыя части Василіевой архіепископіи, имѣвшей престолъ въ Кесаріи.
(п) Анѳимъ.
(р) Св. Василій.
(с) Страннопріимный домъ, построенный Св. Василіемъ близъ Кесаріи.

Источникъ: Творенія иже во святыхъ отца нашего Григорія Богослова, Архіепископа Константинопольскаго. Часть четвертая: [Слова 41-45; Богословскія посланія; Пѣснопѣнія таинственныя; Нравственныя стихотворенія; Стихи о самомъ себѣ; Стихи, относящіяся къ другимъ; Нравственныя стихотворенія.] — М.: Въ типографіи Августа Семена, при Императорской Медико-Хирургической Академiи, 1844. — С. 52-140. (Творенія святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академіи, Томъ 4.)

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2019 г.